Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 38)
Прозвонили часы. Он поднялся, стряхнув наваждение, державшее его в плену.
– Надо прощаться, – сказал он. – Пора…
– Еще секунду… – взмолилась она об отсрочке.
Она смотрела на него с печалью и тревогой, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти его дорогой образ.
– Аксель, – сказала королева, – мы не можем расстаться так…
Она шагнула вперед, и руки Ферзена обхватили ее. Прижимаясь к нему, она тихо стонала. Он чувствовал, что она напряжена, что ею владеют бунт и отчаяние. Он нагнулся и стал с жаром целовать ее гладкий лоб, щеки, которые были нежнее шелка, ресницы, трепетавшие, словно птичьи крылья. Она ответила ему поцелуем, имевшим вкус цветов и слез.
– Прощайте, моя королева, – сказал он. – Моя прекрасная королева…
И ушел.
И, прижимая руки к груди, раздавленная горем, она вслушивалась, как затихают в ночи шаги Акселя Ферзена, словно это ее сердце постепенно переставало биться.
Глава XIII. Искусство получать милости
Мужчина разбудил ее сердце, возбудил желание ее плоти, но в тот момент, когда она была готова довериться ему, уехал, возможно чтобы никогда больше не вернуться.
Печальное одиночество души позволяло ей оценить размер потерянного счастья. Чем были ласки госпожи де Полиньяк и поцелуи Людовика XVI в сравнении с радостями, испытанными ею в объятиях Ферзена? Милой иллюзией и отвратительной карикатурой на любовь.
В течение нескольких дней она была подавлена, а потом вдруг, с каким-то ожесточением, вновь бросилась в вихрь несовершенных утешений, даваемых ей фавориткой, в азартные игры, развлечения и безумные ночи: не думать, забыться, не давать сердцу никакой передышки, чтобы оно не могло воспользоваться ею, чтобы вспоминать…
Да! И главное – чтобы муж больше не приближался к ней! Когда рассчитываешь на роскошный пир, не довольствуешься жалкими объедками. Коронованный супруг теперь внушает ей непреодолимое физическое отвращение. Она отказывает ему в доступе в свою спальню. Он настаивает, но она не сдается. Он призывает на помощь медицину. Он вошел во вкус супружеских баталий и сгорает от желания поразить мир своими подвигами.
Наконец, когда она уже готова уступить, у нее обнаруживается очень своевременная корь, дающая передышку. Она запирается в Трианоне, и первая ее мысль о короле. Только бы он не пришел ее навестить! Говорят, в этом году корь особенно коварна, люди от нее умирают; она никогда не простит себе, если заразит мужа столь опасной болезнью.
Растроганный до слез такой заботой, Людовик XVI подчиняется и остается в Версале, вдали от болезнетворных микробов. А Мария-Антуанетта, выздоровев, скучает. Да еще несчастное стечение обстоятельств: госпожа де Полиньяк тоже заболевает. Вокруг себя королева видит только строгие добродетельные лица. Ей нужно оживление, чтобы переносить карантин. Безенваль, Куаньи, Гин и Эстергази приглашены составить компанию их государыне.
Они мгновенно появляются! Да, великолепные сиделки! Их лекарства – грубые шутки. Они располагаются в спальне, изгнав оттуда женскую прислугу. Они с удовольствием проводили бы там и ночи, если бы господин де Мерси не добился, приложив массу усилий, чтобы они умерили свой пыл. В одиннадцать часов вечера они покидают свой пост, но ровно в семь утра вновь заступают на него. Они великодушно предоставляют врачам неблагодарное занятие врачевания тела, а на себя берут лечение души коронованной больной. Впрочем, они не отказываются взглянуть и на плоть, так что, если Мария-Антуанетта случайно показывает им некое место, каковое обычно скрывают, они обсуждают увиденное, как просвещенные любители.
Но Людовику XVI кажется, что карантин слишком затянулся, и он требует свою супругу. Проинструктированная Мерси и Вермоном, королева соглашается принять супруга, но только так, чтобы он не заразился. Свидание происходит. Мария-Антуанетта появляется на балконе, тогда как король стоит внизу, на твердой земле и свежем воздухе. Беседа продолжается несколько минут. Спрятавшись за шторами, Куаньи, Безенваль, Эстергази и Гин фыркают от смеха и держатся за бока при виде этого коронованного трубадура, которому недостает лишь гитары, чтобы исполнить серенаду.
– Дорогое мое сердечко, – сказала Мария-Антуанетта между двумя вздохами, – если бы вы знали, как я скучала без вас эти два месяца!
– Мне вас недоставало не меньше, моя нежная подруга, – ответила госпожа де Полиньяк с небрежной мягкостью, – но эта поездка, как уверяли, необходима для моего здоровья.
– Не всегда следует верить докторам, Габриэль. В конце концов, главное, то, что вы не скучали. Впрочем, вы были в компании с любезными Водрёйем, Куаньи и его последней пассией.
– Куаньи и госпожа де Шалон обожают друг друга. На них приятно посмотреть.
– Я рада за них; по крайней мере, воды Спа пошли им на пользу, в отличие от вас, моя милая, потому что вы по-прежнему плохо выглядите.
Фаворитка взглянула на свое отражение в висящем напротив зеркале.
– Увы, я сама это прекрасно знаю, – прошептала она.
В этот теплый сентябрьский вечер они сидели рядом на канапе в малой туалетной комнате Трианона. Вокруг них подвижные зеркала множили до бесконечности их лица, головка с белокурыми завитками совсем рядом с темноволосой, украшенной пурпурной розой. Чтобы лучше насладиться прохладой, они устроились поудобнее: на Марии-Антуанетте было перкалевое дезабилье, на госпоже де Полиньяк розовая муслиновая сорочка; обе были без чулок, на ногах бумазейные тапочки.
Нежным жестом, открывшим ее темную подмышку, фаворитка прижала к своей обнаженной груди голову Марии-Антуанетты. Королева с удовольствием потерлась щекой о свежую атласную кожу.
– Вот лучшее место в королевстве, – сказала она.
– Король не может похвастаться, что когда-либо слышал от вас подобное, Антуанетта.
– Не напоминайте мне о моем муже, моя хорошая, я достаточно насмотрелась на него за последние два месяца. Подумайте только, что по три-четыре раза в неделю я следовала за ним на охоту. Это единственное развлечение, которое он способен мне предложить…
– Его величество действительно великий охотник, – иронично заметила госпожа де Полиньяк.
– Дальше больше, чем вы думаете, моя милая. Ему просто необходимо загнать и убить несколько несчастных животных. Но ему перестало хватать диких птиц и зверей. Он открыл для себя новый вид охоты в дождливые или слишком солнечные дни: он сбивает палкой кошек с версальских крыш.
– Какой палач! – воскликнула фаворитка.
– Он устроил такую бойню котов, что мыши скоро станут хозяевами дворца. Ангорский кот господина де Морепа, неосторожно вышедший погулять, так лишился жизни. Морепа был в ярости, он очень любил это животное. Мы были в двух пальцах от смены кабинета. Вот таковы мои развлечения, моя красавица. О, в ваше отсутствие я стала такой серьезной! Много времени занимает моя дочь. Вы знаете, она стала говорить «папа» и ходить в своем манеже?
– Милое дитя!
Госпожа де Полиньяк произнесла эти слова вялым голосом, глядя на что-то, что видела она одна. Мария-Антуанетта, лежавшая на ее груди и смотревшая на нее снизу вверх, заметила, что ее лицо, прежде яркое, сейчас уже не противостояло победоносно сумеркам, придававшим ему свинцовый оттенок. Под глазами у нее залегли тени, виски пожелтели, губы стали бледными.
– Решительно, Габриэль, – сказала королева, – мне кажется, вы больны. Пребывание в Спа не пошло вам на пользу. Вам следовало бы попить ослиного молока и овсяного настоя. Мне это очень помогло. Посмотрите на цвет моего лица…
– Ах, здесь не поможет ни ослиное молоко, ни другое лекарство, – угнетенно произнесла госпожа де Полиньяк.
Мария-Антуанетта поднялась и взяла свою фаворитку за руки:
– Неужели вы действительно больны? Ах, Габриэль, вы от меня что-то скрываете, я чувствую… Что с вами?
Госпожа де Полиньяк провела тонкой рукой по лбу, словно смахивая с него терзавшую ее заботу:
– Мадам, позвольте мне промолчать и не докучать вам моей бедой…
Мария-Антуанетта вздрогнула, ее огромная тревога выразилась в словах:
– Она сказала «моей бедой»! Неужели все настолько плохо? Я в страшном волнении… Говорите! Разве я вам не подруга? Неужели вы мне не доверяете?
Побежденная такой заботой, фаворитка положила голову на плечо королевы.
– Раз вы требуете… знайте, что я беременна.
Мария-Антуанетта рассмеялась:
– Беременны, вы? Ну, это небольшая беда… А виновный этот повеса Водрёй?
Госпожа де Полиньяк мило покраснела и потупила глаза.
– Да, – прошептала она. – Бедный друг! Он так нервничает в последнее время!
– Что он вам и доказал.
– Я не это хотела сказать, Антуанетта. Он больше не владеет собой с тех пор, как у него начались крупные финансовые затруднения.
– У него? Я полагала, он богат…
– Так и есть, но все его владения находятся на Сен-Доменг, а с тех пор, как мы вступили в войну с англичанами, он не получает с острова ни экю!
– Что же вы мне раньше не сказали! Необходимо возместить бедняге Водрёю убытки, это прямой долг короны… Как вы думаете, примет он компенсацию в тридцать или сорок тысяч ливров на время, пока продолжается война?
– Он был бы рад, но думаю, что, если это будет исходить от вас, он откажется.
– Я поговорю об этом с королем и Морепа… Вот видите, как хорошо вы поступили, доверившись мне, Габриэль… Нет, не благодарите… когда я впервые вас увидела, то дала себе обещание сделать вас счастливой; я стараюсь держать слово. Как и в случае с вашим будущим зятем, графом де Грамоном, я вбила себе в голову, что он, вопреки семейству Сиврак, получит место капитана гвардии, о котором вы для него мечтали, и он его получил. Что же касается приданого вашей дочери, не беспокойтесь, я сама займусь им; и, разумеется, я возьму на себя обеспечение всем необходимым этого ребенка, который уже сейчас доставляет вам столько забот.