Петра Хаммесфар – Грешница (страница 49)

– В кого ты превратилась? Ты же хуже шлюхи!

С годами все изменилось. По всей видимости, это было как-то связано с взрослением. Есть вещи, которые не хочется понимать, но приходится. Отец – мужчина. И у него имеются потребности, как и у всякого мужчины. Он злится, становится несправедливым, когда его лишают возможности испытать удовлетворение. В каком-то смысле я его понимала.

С возрастом я часто стала думать о том, каково это – быть любимой. Не только душой, но и телом. Готовность отдаться, страсть, французские поцелуи, оргазм и все такое. Постепенно я привыкла к тому, что у меня большая грудь и периодически бывают кровотечения. У меня больше не было проблем с использованием тампонов. И иногда я думала: какая разница, вставляю я тампон или в меня входит мужчина… Не может быть, чтобы отличие было так уж велико. И если уж мужчине это нужно…

Но я понимала и мать, которая больше не хотела этим заниматься. В общем-то она была жалким созданием. Что я хочу сказать? Если у женщины не все дома, она ведь в этом не виновата. Дело в том, что мама действительно верила во всю эту чушь: что сексом можно заниматься только в том случае, если хочешь зачать ребенка.

Пока она не забеременела, все было в порядке. И при этом мать могла убеждать себя, что очень старается оказать услугу любимому боженьке. Она так и не поняла, что две тысячи лет – это чертовски долгий срок, за который на свет произвели огромное количество людей.

Все могло быть и так, как написала тогда в письме Маргрет. Что Спаситель вообще не имеет ко всем этим запретам никакого отношения. Что эта чепуха была придумана гораздо позже, его представителями на земле. И людям пришлось в это поверить. А что еще им оставалось делать, если они не умели ни читать, ни писать?

Стоит только представить себе, как обстояли дела в Буххольце. Горстка дворов, скудная земля. Чтобы помочь пережить зиму немногочисленному скоту, людям иногда приходилось снимать солому с крыш. Отец как-то рассказывал мне, что откормленная свинья в то время весила сто фунтов. Сегодня это просто смешно. А потом была чума и тридцать лет войны.

Люди были бедными и глупыми, зачастую они не знали, как прокормить детей. И когда священник начинал говорить им, что поддаваться желаниям плоти – грех и достойно порицания, они смотрели на себя и своих детей и думали: «Слушайте, а ведь он прав. Если мы перестанем этим заниматься, больше не будет голодных ртов, которые нужно заткнуть».

Причем женщин это касалось больше, чем мужчин. Проклятье Евы. Им же никто не давал обезболивающих, когда они мучились в схватках. Это было частью проклятья: рожать будешь в муках…

Когда ответственность стала невыносимой, когда мать перестала понимать, как справиться с этой ситуацией, она просто сбежала в бедность и глупость. И застряла там. Ей больше не нужно было заботиться о ребенке, которого она не хотела – и не получила. Она ведь знала, что аборт – это грех. Но наверняка нашлись люди, заявившие, что, будучи честной немкой, не стоит рожать ребенка от врага. И она им поверила.

Маме всегда нужен был кто-то, кто сказал бы ей, что хорошо, а что плохо. В юности она верила фюреру, чуть позже – победителю; себе же она не верила никогда. Мне мать верила – когда я говорила то, что ей хотелось слышать. С помощью парочки цитат из Библии ее легко было обвести вокруг пальца.

Отец ничем подобным не заморачивался. Приходя домой поздно ночью, да еще и навеселе, он говорил матери, что у них на работе был небольшой праздник. Он ведь не может все время этого избегать! Мама так же хорошо, как и я, знала, что он был с другой женщиной.

С тех пор как я застукала его в ванной, отец часто ходил к проституткам. После напивался до полусмерти, потому что чувствовал себя ужасно. А затем всю ярость, все презрение, которое испытывал к себе, вымещал на жене. Когда он прогонял ее от креста к плите, чтобы она еще раз подогрела ужин, мне было жаль ее. И я ничего не могла с собой поделать. Я говорила:

– Оставь, мам, я сама все сделаю.

Иногда мне хотелось плакать при виде того, как она украдкой пробирается обратно в гостиную. Мне было всего четырнадцать-пятнадцать лет, а я чувствовала себя старухой. Как будто у меня двое детей, которые больше и старше меня самой. Но это ничего не меняло. Я несла за них ответственность, должна была заботиться о них, воспитывать.

Маму воспитывать было незачем. Она была послушной девочкой. У нее никогда не было грязных мыслей, только грязное белье. А вот отец был ужасным хулиганом, с которым нужно быть построже. Уже в пятнадцать лет я говорила ему:

– Во сколько тебе обошлась сегодняшняя шлюха? В сто марок? В двести? На этой неделе мне нужно триста. Все подорожало. Кроме тебя, в доме есть еще люди, и у них тоже есть потребности.

Отец смотрел на меня, молча вынимал деньги из кошелька и придвигал ко мне по столу. Я знала, что он презирает меня за выражения, которые я выбирала. А я презирала его.

Мы стали врагами. Так бывает между матерью и сыном. Сын делает что-то такое, что не нравится матери. Потому что он знает: мать тоже это сделала бы – или, в моем случае, еще сделает. Но из них двоих мать сильнее. Пока они живут под одной крышей, она обладает огромной властью над сыном. Ведь он ее любит и от всей души желает, чтобы она любила его и гордилась им, даже если он постоянно кричит на нее, швыряя ей в лицо свои гнев и разочарование. Во всем виноваты отчаяние, одиночество и страх перед тем, что его оставит последний человек, который его любит.

Не мама, а я сломала отца. Это я была виновата в том, что он присоединился к ней. Что он в старости делил с женой не только постель, но и крест. Что он забыл о том, что был мужчиной. А он действительно совершенно забыл об этом, как будто доказательство у него наконец-то отсохло.

Потом я часто спрашивала себя, как могла решиться на это: спать с мужчинами за деньги. Я знаю, почему это делала – чтобы накопить на операцию. И в какой-то момент мне понадобилась дурь, чтобы заглушить отвращение – а для этого нужно еще больше денег. Однако такого объяснения мне всегда было мало. И самое ужасное – у меня в памяти ничего этого не сохранилось.

Я помню, как мы с Хорсти однажды курили гашиш в машине. Он скрутил «косяк» и дал мне разок затянуться. А потом сказал, что я все сделала неправильно, потому что сразу же выдохнула дым. Вот и все, остальное стерлось из памяти. То ли это было следствием наркомании, то ли имело какое-то отношение к черепно-мозговой травме, не знаю.

Врач говорил мне, что возможно как то, так и другое, что это называется вытеснением. Ведь я совершала поступки, которые нормальные люди не совершают. А мне хотелось быть нормальной. Я не желала думать о мужчинах, которым себя продавала, поэтому вытолкала их всех за стену. Я не желала, чтобы у меня в памяти оставались их лица, тела и лапавшие меня руки. Я не хотела видеть их перед собой. Дело в том, что мне больше не хотелось вспоминать…

И, несмотря на это, я часто задавалась вопросом: были они старыми или молодыми. Думаю, поначалу это были старики. Мужчины вроде отца, которым дома невмоготу и которые вынуждены удовлетворять свои потребности в ванной или на улице. Которые хотели лишь немного нежности и подтверждения того, что они все еще мужчины. Иногда я спрашивала себя, почему не предложила своему отцу:

– Ты можешь прийти ко мне, если тебе понадобится. Скажи честно, ты ведь уже думал об этом? Не переживай, ты не принесешь в жертву никакого агнца. Я никогда не была агнцем. Я всегда была волком. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего я украла в «Альди» и «Вулворте». А также забрала силу из материнского живота. Перекачала ее через пуповину. Истощила ее мозг и толкнула в пучину безумия. Я – вервольф, выпрыгиваю ночью из ящика и пожираю невинных детей. А со стариков, которые не в силах сопротивляться, сдираю кожу и вырываю им сердце из груди. Я – зло во плоти, дочь сатаны. А поскольку ты – мой отец, то, соответственно, ты – сатана. Приходи в мои объятия, несчастный черт! Когда я была маленькой, ты звал меня. А теперь я зову тебя.

Но я ни разу не произнесла этого вслух. Однако по-своему пыталась извиниться перед отцом. Возможно, я видела его в каждом мужчине, с которым спала. Возможно, в какой-то момент я действительно поняла, что мужчины беззащитны перед своими потребностями. Не каждый обладает силой Спасителя, способного отречься и простить – даже шлюху Магдалину.

Глава одиннадцатая

Ее время вышло. Профессор попросил Кору рассказать ему о жизни с набожной матерью и слабохарактерным отцом. И она это сделала. Чтобы покончить с этим как можно скорее, Кора рассказала и о постыдном. Это было нелегко, но она справилась и была довольна собой и уверена в том, что профессор немедленно передаст ее слова прокурору.

Может быть, тогда кто-нибудь выяснит, что Франки был для нее всего лишь клиентом. Неплохое объяснение! Ей пришлось его убить, пока он не узнал ее и не сказал ничего ее мужу.

При мысли о Гереоне ей на глаза набежали жгучие слезы. Но тут же высохли. Годы, проведенные с ним, были все равно что заколки и помада, украденные в «Вулворте» и проданные или подаренные на школьном дворе другим девочкам. Теперь с этим покончено, раз и навсегда. В суде Гереон узнает, кому клялся в верности…