Петра Хаммесфар – Грешница (страница 34)

– Ни черта вы не понимаете. У толстяка не было девушки. Девушки клевали на Джонни. Толстяк же всякий раз плелся за ними, как собачка, которой разрешают только кости понюхать.

– Значит, Джонни все же существовал, – уточнил Рудольф Гровиан.

– Конечно. Но не для меня. На меня он не обращал внимания.

Рудольф произнес с отеческим укором:

– Госпожа Бендер, ваша тетя сказала…

Больше он не успел произнести ни слова.

– Да оставьте вы меня в покое со всей этой чепухой! Маргрет ничего не знает! Разве она при этом присутствовала? Забудьте этот бред. Послушайте лучше первую пленку, и тогда вы получите правдивые ответы. Вчера я видела Георга Франкенберга впервые в жизни. Я слышала, как мужчина, который был вместе с ним, говорил о нем, поэтому и смогла рассказать вам кое-что о музыке и подвале.

– Нет, – возразил Рудольф. – Вы много лет назад говорили о подвале, видели его во сне. И ваша тетя действительно при этом присутствовала. Прошлой ночью вы упали в обморок не потому, что я на вас надавил. Нет, я, конечно, надавил на вас, не отрицаю. Но в обморок вы упали по другой причине. Вы вспомнили о подвале. Кричали, что не вынесете этого, что я обязан вам помочь. Я хочу вам помочь, госпожа Бендер. Но вы должны сделать шаг мне навстречу. Ваша тетя сказала…

Кора надула губы и стала кивать головой. При этом она усмехалась и из-за синяков на лице казалась еще более беззащитной.

– Я могла бы порассказать вам о своей тете много интересного. Она позволила себе кое-что, полагаю, это называется кражей. И вы ни за что не угадаете, что она украла. Маргрет солгала вам, так же, как и я, можете мне поверить. Она не может позволить себе сказать вам правду. Но оставим это, я никого не хочу втягивать в это дерьмо. Ну, снились мне кошмары, когда я жила у нее, это правда. Но они не имели к Георгу Франкенбергу никакого отношения. Мне снилось совсем другое.

– Знаю, – произнес Рудольф, – бараны, свиньи и тигры. А также черви и тому подобное. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы это интерпретировать. Мне это кажется похожим на изнасилование.

Почему он решил подсказать ей это слово, Рудольф Гровиан не смог бы никому объяснить. Он тут же поймал недоумевающий взгляд Вернера Хоса.

Кора рассмеялась.

– Изнасилование? Кто это вам нашептал? Маргрет? – Она кивнула и снова усмехнулась, на этот раз презрительно. – А кто же еще? Какая досада, что она вам это сказала. Лучше бы она посоветовалась со мной, вот я бы вам порассказала! И тогда я показалась бы вам сущим ягненочком.

Маргрет часто говорила, что несмотря ни на что я все же вышла в люди. Возможно, для нее это именно так и выглядело. Но это был не мой путь, это была пробная трасса. Грешить сознательно! И смотреть, что будет. Играть жизнью Магдалины, словно ее смерть – всего лишь мячик, перелетающий из руки в руку. Некоторое время все так и было – просто острые ощущения. А потом вошло в привычку.

Все началось с малого. Со сна о волке, во время которого я мочилась в постель. Во время которого я не переставала желать, чтобы он пришел снова. Потому что он освобождал меня, хотя бы на краткое время, ночью. И волк возвращался. Целый год, почти каждую ночь. Иногда ближе к вечеру я пробиралась к Грит и умоляла дать мне конфету или кусок пирога, который торопливо съедала. А затем, вернувшись домой, наблюдала за Магдалиной. Ее состояние ни разу не изменилось. Итак, мелкие грехи убить ее не могли.

Я и не хотела ее убивать, правда, не хотела, хоть она и была для меня обузой. Сестра навязывала мне жизнь, которую я не хотела вести. Зато хотела повторить опыт с платком и мокрыми ногами Спасителя. Я могла бы сделать для Магдалины больше, чем просто разговаривать с ней или читать ей Библию.

Думаю, я начала любить свою сестру. А то, что я выпрашивала сладости у Грит… Возможно, я просто хотела доказать себе, что могу отчаянно грешить, и это никак не повлияет на самочувствие Магдалины. Если когда-нибудь черти будут рвать мою плоть калеными щипцами, это будут уже мои проблемы.

А потом, однажды, я нашла на улице марку. Мне было одиннадцать, я уже окончила начальную школу. У меня никогда не было карманных денег. Другим девочкам из моего класса по воскресеньям родители всегда давали мелочь, и по понедельникам после школы они шли в маленький магазинчик и покупали себе птичье молоко, жевательные конфеты или мороженое на палочке. Я же не могла пойти в магазин.

Это было утром, по пути в школу: я увидела лежащую на земле монету. Я знала, что могу поднять ее, но должна буду отдать. И я ее подобрала. На большой перемене я ушла из школы, хоть это и было запрещено. Я купила в магазине мороженое, а когда учительница спросила меня, где я была, солгала, что мне нужно было заказать свечи для мамы. Все это вместе, наверное, можно было приравнять к смертному греху.

В обед я побрела домой. Мне было очень страшно. Утром Магдалине было плохо, а я… Ах, не знаю, несмотря на то, что я была уже не маленькой, несмотря на то, что мне не хотелось верить в это и некоторые люди говорили мне, что моя мама не в своем уме, я все еще почему-то ей верила.

Это неискоренимо. Нет доказательств «за» или «против». Некоторые люди верят, что их будут преследовать неудачи, если они пройдут под лестницей. Или что случится несчастье, если дорогу перебежит черная кошка. Они ухитряются каким-то образом обходить лестницы. А встретив черную кошку, разворачиваются и идут в другую сторону…

А потом я пришла домой.

Я давно уже перестала звонить в дверь и заходила в дом через кухню. Пение матери можно было услышать даже через закрытую дверь.

– Боже, славим мы Тебя и хваление приносим. Вечный, песнь поем Тебе и сердца к Тебе возносим. Преклонившись пред Тобой, величаем, царь благой! Души праведных, святых, сонмы, власти сил небесных славят благость дел Твоих, дел великих и чудесных, славят Бога и Отца, Вседержителя Творца.

Если мама пела эту песню, значит, все было в порядке. Так и оказалось. Я вошла в кухню. Магдалина сидела в кресле, перед ней стоял небольшой столик. Она размешивала ложкой куриный бульон – самостоятельно – и подмигивала мне: мол, смотри, что сейчас будет. Ей было гораздо лучше, чем утром.

– Ой, наверное, мне будет очень скучно там, наверху, – произнесла она. – Целыми днями придется Его славить.

Она чувствовала себя настолько хорошо, что решилась даже немного позлить маму. Моя сестра любила это делать, потому что очень часто сердилась на нее. Магдалину нельзя было назвать деликатным ребенком. Пока она была еще маленькой, она мало что умела. И когда стала постарше, количество ее навыков не слишком увеличилось: она могла только говорить. И мама всякий раз смущалась и изумлялась, возможно, потому, что не могла прогнать Магдалину в гостиную, когда та принималась насмехаться над Спасителем. Мама называла это кощунством и считала великим грехом.

– Хватит петь, – потребовала Магдалина. – Из-за тебя у меня пропадет аппетит. Если там, наверху, я смогу только славить Создателя, то, пока я еще здесь, мне хочется слышать что-нибудь другое. Пусть лучше Кора расскажет мне о школе.

Рассказывать о школе – со временем это выкристаллизовалось из нашей игры в желания и заменило телевизор. В школе часто что-то происходило: то кто-то подрался, то кого-нибудь из старшеклассников застали за курением, то какая-то девочка заперлась в туалете и приняла таблетки, потом даже «скорая» приезжала. Магдалина слушала эти истории с большим интересом.

Она почти не выходила на улицу – только когда ездила в больницу вместе с мамой, раз в три месяца. Гулять по городу с ней было невозможно – Магдалина стыдилась ездить в детской коляске.

Отец предложил купить ей инвалидную коляску, но моя сестра отказалась.

– Тот, кто трижды в день пытается оторвать свое хозяйство в наказание за то, что произвел меня на свет, не обязан тратить на меня ни единого пенни, – сказала она мне.

Однако отец был не таким плохим, как она считала. И я часто говорила ей об этом. Кроме того, я сказала, что сама смогу возить ее на прогулку в инвалидной коляске. Этого не захотела уже мама. По дороге с Магдалиной может что-нибудь случиться, а я не буду знать, как поступить.

Мне очень хотелось сделать что-нибудь для сестры, правда хотелось. В одиннадцать лет я думала об этом почти каждый день. Но я могла лишь рассказывать ей, как прошел день в школе. Если ничего особенного не происходило, я начинала сочинять: Магдалина все равно об этом не догадывалась.

В тот день я могла бы рассказать сестре о марке, она бы меня не выдала. Но мы были в кухне вместе с мамой. Пока мать убирала со стола и мыла посуду, я развлекала Магдалину вымышленной историей. Вскоре моя сестра устала, и мама отнесла ее наверх. Но когда вечером с работы пришел отец, она снова была внизу.

На следующий день я опять согрешила. Прежде чем пойти в школу, я взяла деньги из маминого кошелька – две марки. На перемене я покинула школьный двор, заранее спросив разрешение у учительницы: мол, можно ли мне пойти узнать, готовы ли свечи. Учительница не возражала:

– Конечно, Кора, беги.

И я помчалась в магазин, купила мороженое и плитку шоколада. Мороженое я съела сразу, а шоколадку положила в карман куртки. В обед я отнесла ее в сарай и спрятала в дальний угол, под старыми мешками для картофеля.