Петр Заспа – Побег через Атлантику (страница 39)

– Эсминцы по курсу! – неожиданно доложил акустик Штарк. – Приближаются!

Зимон угрюмо кивнул.

– Быстро отреагировали. Авианосец выделить можешь?

– Никак нет, герр командир, слышу только эсминцы.

– Пчёлы слетаются на мёд, – нехотя замечает до сих пор молча взиравший на происходящее Мацуда.

– Так и есть, – не отрываясь от перископа, соглашается Зимон. И вдруг, заметив кока Мартина, нервно бросает: – Принеси кофе и пару бутербродов! Да поторапливайся!

Приученный к таким неожиданным поворотам Мартин всегда имеет в запасе приготовленные бутерброды. Он появляется через мгновение и аккуратно ставит кружку с тарелкой на край стола. Зимон берёт бутерброд и молча жуёт, раскачиваясь и пристально глядя перед собой в видимую только ему точку на палубе. Проходит не меньше двух минут сосредоточенного жевания, и молчание становится тягостным.

– Штурмана ко мне! – неожиданно поднимает голову Зимон.

Хартманн неслышной тенью появляется из-за спины, словно только и ждал, когда о нём вспомнят.

– Рольф, что мы имеем под брюхом?

– Глубина от ста сорока до ста шестидесяти метров. Дно песчаное, без провалов. Герр командир, не лучшее место для игры в прятки, – недовольно заметил штурман.

– Шеффер говорил о течении.

– Верно, есть такое. С юга на север. Отходящий рукав Гольфстрима. На поверхности скорость до пяти километров в час, но уже на глубине ста метров усиливается до пятнадцати. Там здорово крутит, если вы это хотели знать.

В центральный пост неслышно вошёл Адэхи и замер, глядя на манометры глубины. Он не вставляет в разговор ни единого слова, но одним своим присутствием ставит вопрос ребром: «Сколько мы ещё будем греметь дизелями»? Зимон его прекрасно понимает без слов.

– Дадим им себя услышать, – смотрит он на инженера, – а потом исчезнем.

Тем временем Штарк словно уснул. Он закрыл глаза и, прислонившись к двери, наполовину вывалился в проход. Обхватив руками наушники, акустик весь обратился в слух.

– Ну? – не выдержал Зимон.

– Пятеро. Идут развёрнутым фронтом. Чувствуется опыт – действуют слаженно, постоянно меняют курс, пытаясь сбить нас с толку.

– Пятеро хитрых свиней чешут гребёнкой в навозной куче, – проворчал Зимон, теребя подбородок. – Ох, и поиграют они нами в футбол. Пожалуй, пора.

Он перехватил взгляд Адэхи, затем показал пальцем вниз.

– Погружаемся. Курс влево на девяносто, глубина пятьдесят, средний ход.

Вода с гулом устремилась в балластные цистерны, но скоро сквозь него пробился шум гребных винтов эсминцев. В борт ударил первый, пока ещё далёкий импульс «асдика», и лицо Адэхи скривилось, словно он проглотил горькую пилюлю. Продолжая игру в молчанку, он крепко сжал плечи рулевым, каждому показав пятерню. Это означало, что передние и задние рули следовало перевести на пять градусов на погружение. Зато уж кто не желал молчать, так это акустик. Штарк, не открывая глаз, постоянно выкрикивал цифры, словно рыночный торговец новую цену:

– Тридцать градусов! Тридцать пять! Шумы смещаются вправо! Пятьдесят градусов, шумы громче! Расходятся!

– Приближаются? – в ответ лицо Зимона каменеет.

– Они уже со всех сторон! Герр командир, эсминцы берут нас в полуобхват.

– В таком случае покажем им американские горки!

Этот манёвр лучше всего ощущается в корме. Поначалу Клим почувствовал, как лодка раскачивается и стремительно набирает скорость. Появился новый завывающий звук, его вжало в переборку, затем швырнуло на уже разогревшийся электродвигатель. Вдруг палуба ушла из-под ног, и на секунду он завис, как рыба, хватая воздух. Крутой поворот, и снова резкое падение. Вжимающее в борт движение на большой скорости, а дальше ноги подгибаются, потому что лодка рвётся вверх, и сорвавшийся ящик с инструментом теперь катится в корму. Едва успев увернуться, Клим повисает на руках и ощущает, как лодка снова проваливается в бездну. Дальше её сотрясают два мощных взрыва, и корпус отзывается зубодробящим звоном. На мгновение свет гаснет, затем опять загорается, но уже потрескивая и мигая. Оглушённый Клим оглядывается и вертит головой, словно желая проверить работоспособность шейных позвонков. Рядом, вцепившись в трубы, повис Тапперт, детонацией досталось и ему. Олаф пытается что-то сказать, но лишь беззвучно открывает рот. Зато хорошо слышно Шпрингера. Свернувшись улиткой, Вилли сидит в проходе, обхватив голову, и повторяет, чётко разделяя слова:

– Ничего не вижу… ничего не слышу… ничего не чувствую.

Палуба ещё минуту проваливается вниз, затем всё замолкает, и наступает подозрительная тишина. Завывание электродвигателей пропадает, вибрация исчезает, и настаёт безмятежное спокойствие. Как на кладбище. Ощущение настолько реально, что Клим невольно вглядывается в застывшие лица – живы ли они? Но в этот покой внезапно врывается тонкий камертон «асдика». Тинь… тинь… тинь! К нему присоединяется ещё один, и создаётся дуэт. Теперь они в клещах. Вырваться из которых не так-то просто. И снова взвывают электродвигатели, лодка рвётся на глубину, как попавшаяся в сеть рыба. За кормой ухнул протяжный взрыв, и на него тут же отозвался Олаф:

– Вовремя мы сорвались с цепи. Задержись – и остались бы без хвоста.

– Это шутка такая? – поднял глаза Вилли.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я в такое время шутил? Не имею привычки.

– А у меня уже входит в привычку клацать зубами, когда трясут в нашей консервной банке, – шепнул вмиг вспотевший старшина Вайс.

– К этому привыкнуть невозможно, – отозвался Вилли.

– Не дрейфь, – положил ему на голову ладонь Олаф. – Командир знает, что делает. А привычка? Вилли, Сигард тоже знает, о чём болтает. Говорят, человек привыкает ко всему. Вода для него – среда опасная и враждебная. А человек побарахтается в ней, поорёт, пока не сорвёт горло, а потом успокаивается и привыкает, и так спокойненько, пуская пузыри, ложится на дно.

– Заткнись, – зашипел Сигард. – Он и так еле живой.

Лодку безжалостно раскачивает из стороны в сторону, и она виляет кормой, словно собака хвостом.

– Кэп запутывает следы, – объясняет Олаф. – Новых взрывов не слыхать, значит, янки не поймут, куда швырять бомбы. Это хорошо… но и зря не разбрасывают, а вот это плохо – сразу видно, не новички.

В этот момент под лодкой ухнуло, палуба вздыбилась, и они с криком рухнули как подкошенные, покатившись по полу. Задрав корму вверх и встав почти вертикально, U-396 уходила в глубину, пока следующий удар не повалил её набок. Схватив друг друга в объятья, Клим с Олафом выкатились в машинное отделение, где уже вповалку лежали все остальные механики. Устоять не удалось никому. По обшивке пробежал душераздирающий скрежет, а затем снова наступила тишина.

– Легли на дно, – выдохнул Олаф. – На песочек, как на перину.

Клим попытался подняться, но затем обессиленно рухнул на чьи-то ноги. Нет, не прав немец, к этому привыкнуть невозможно. Затишье длится лишь мгновение, но потом снова писк вездесущего «асдика». Неожиданно Климу пришла в голову мысль, что он – загнанная в угол мышь. Спрятался в тесную нору, но дальше бежать некуда. А в дыру уже пролазит хищная лапа, трогает его и монотонно сверлит мозг изматывающим душу писком. Прощупав импульсами дно, эсминец взвыл двигателями, и Клим догадался, что за этим последует. Бомбы уже в воде, и отсчёт пошёл на секунды. Под действием силы тяжести двухсоткилограммовые стальные бочки, под крышку набитые торпексом, проваливаются в глубину со скоростью пять метров в секунду. И если там, наверху, верно определили твоё место, можешь с большой точностью отсчитывать последние мгновения своей жизни. А дальше – жуткий рёв врывающейся в лодку воды, и страшное давление выворачивает тебя наизнанку, превращая в бесформенную смятую куклу, лишь издали напоминающую человека. Клим успел досчитать до десяти, и над головой прогремела канонада из слившихся в единый рёв взрывов. Лодку качнуло, но не больше – кажется, на этот раз пронесло. Переступая через сидевших бок о бок механиков и отыскивая промежуток, чтобы поставить ногу, в машинное отделение вошёл боцман Рикен. За ним пробирались два матроса, и каждый держал в руках по мешку. Из одного боцман доставал калиевые патроны и поочерёдно вкладывал всем в рот.

– Берите, командир приказал. Скоро дышать будет нечем.

Во второй мешок Рикен собирал всё, что, на его взгляд, имело положительную плавучесть. Забрал с койки уже почерневшую подушку, сдёрнул с крючка серую куртку подводника, за ней последовала пилотка. Потом он обратил внимание на перегородившие проход и свисавшие с верхней койки на уровне глаз ноги Тапперта. Боцман секунду разглядывал ботинки, затем, крепко вцепившись в подошву, скомандовал:

– Снимай!

– Зачем? – не понял Олаф.

– Пойдёт посылкой наверх.

Тапперт заскрипел зубами, но подчинился. Рикен швырнул ботинок в мешок и пошёл дальше, но Олаф дёрнул его за воротник:

– Забирай и второй, зачем он мне теперь?

Боцман кивнул, потом, увидев Вайса, позвал его в кормовой торпедный отсек.

– Дай канистру с соляркой и побольше промасленных тряпок. Адэхи сказал, что ещё придётся выпустить немного топлива из резервной цистерны.

– Думаешь, клюнут?

– Будем надеяться.

Распухший от собранных трофеев мешок зарядили в кормовой аппарат и шумным воздушным поршнем выстрелили за борт. Возвращаясь по проходу обратно, боцман каждому показывал приложенный к губам палец и тихо повторял: