Петр Заспа – Побег через Атлантику (страница 22)

«Смоет! – вдруг сжало ужасом грудь. – Непременно смоет! Вот сейчас!..»

К своему удивлению, он продолжал стоять на коленях, прицепленный карабином к тумбе перископа. Кто из вахтенных успел его прицепить и когда, Клим не смог бы сказать даже под пыткой. Всё произошло в одно мгновение. Не успел он поблагодарить, как сверху его снова накрыло волной, и, не закрыв вовремя рот, он захлебнулся и закашлялся. Только переждав третий вал, Клим, наконец, смог оглянуться. Боже мой! Это уже было не море, а вздымающиеся горы, со снежными вершинами из бурлящей пены. Лодка ныряет в них, надолго исчезает, прошивает насквозь, чтобы, вынырнув, тут же врезаться в следующую гору. Округлые балластные цистерны по бокам лодки пропадают, чтобы потом, завалившись на бок, выскочить, оголяя серое брюхо. Вода хозяйничает на мостике бурными водоворотами. Серый нос взбирается на волну, затем проваливается в пропасть, вдоль палубы стремительно несётся водяной поток и врезается в рубку. И снова на голову обрушивается ледяной водопад.

– Твой сектор! – прокричал ему в ухо Хартманн, отмеряя вытянутой рукой угол от левого траверза до кормы. – Обо всём, что увидишь, кроме воды, докладываешь мне!

В перерывах между ударами волн сверху льёт ливень – убийственная смесь из града и брызг, летящая на ветру, как пушечная шрапнель. Клим извивается, уворачиваясь от набегающих потоков, пригибается за стенами рубки, но с таким же успехом можно пытаться спрятаться от метели на вершине горы. На мгновение мостик превращается в ванную, полную бурлящей воды, поднявшейся до пояса, затем вода уходит, и рубка взлетает над волнами, открывая панораму, как со смотровой площадки. Взглянув на сигнальщиков, Клим увидел, что у всех в руках бинокли. Он потянул с шеи свой, но, едва убрав руки с ограждения, вновь, извиваясь, заскользил по мокрой палубе. Матрос, у которого сектор наблюдения был тоже в корме, навалился ему на спину и сквозь смех пролаял под зюйдвестку:

– В Лорьяне, в матросском борделе, была танцовщица Жужу! Мулатка! Что она вытворяла со своим телом! Но её танцы ничто в сравнении с тем, что вытворяешь ты!

Руки в крагах скоро заледенели и никак не хотели удерживать бинокль на уровне глаз. Толстая кожа рукавиц медленно превратилась в железо и поддавалась пальцам лишь с огромным скрипом. Солёная вода жжёт лицо как кислота. На секунду лодка замирает на вершине горы, и Климу удаётся взглянуть в окуляры. Но там лишь серая муть и увеличенная стёклами огромная волна. С жутким гулом она набрасывается на рубку и давит на плечи, вжимая между тумбой перископа и ограждением мостика. Бурлящий поток вздымается вдоль ног, заливается в сапоги и стремительно убегает в сливные отверстия. Короткая пауза между волнами – как помилование. Но она очень короткая, и снова этот безумный рёв.

– Это тебе не в дизельном греться! – опять кричит в ухо любитель танцовщиц. – Привыкай! Теперь не воздух, а вода – твоя среда обитания. Ты будешь мокрый всегда!

«Каждый из них считает свою работу самой тяжёлой! – понимает Клим. – А всё вместе – это Тартар Октябрины Захаровны. Жар сменяет ледяной холод, дым, пронизывающий ветер, грохот да изматывающая качка».

Клим вдруг с ужасом почувствовал, как к горлу из недр желудка начал подбираться отвратительный ком. Этого ещё не хватало! Он мельком оглянулся на вахтенных. Кажется, им к таким качелям не привыкать. Раскачиваясь и приседая, они подстраиваются под сумасшедший ритм и, слившись лицом с биноклями, как ни в чём не бывало водят головами в капюшонах вдоль горизонта. Штурман ещё умудряется подставить под ветер анемометр. Измеряющие полушария тут же бешено раскручиваются, исчезая из вида.

– Тридцать три! – кричит Хартманн, склонившись над циферблатом прибора, и сразу прячет его под плащ.

Пытка эта бесконечна! Она поглощает ощущение времени. С трудом соображая, Клим поднимает бинокль, ничего не видя, смотрит в безнадёжную мглу, но большего от него и не требуется. Со стороны он как все. Но будь проклят этот бинокль, оттягивающий руки, как пудовая гиря! Какой от него толк, если стёкла постоянно залиты водой? Нескончаемые волны идут и идут, и нет этому безумию конца и края. Субмарина стонет антеннами, и мучиться ей в этом аду вечно. А вместе с ней и Климу! Пожизненно прикованным к рубке, как Прометей к скале. Мука эта нескончаема! Время обходит её стороной! Смирись и страдай. В голове вата, в глазах туман и чёрные круги, суставы ломит, в желудке буря, во рту горечь полыни. Вода бьёт в спину, и Клим не сразу соображает, что это уже вовсе и не вода, а рука штурмана.

– Давай вниз! – показывает тот на люк.

И только тогда Клим понимает – вахте конец! Он выстоял. На непослушных ногах Клим пытается нащупать трап, но обрушивается в рубку с потоком воды и, как мешок с картофелем, безвольно скатывается в центральный пост. Ожидающие своей очереди моряки четвёртой вахты расступаются, глядят на него с сочувствием, а едва узнаваемый из-под капюшона голос боцмана спрашивает:

– Как там?

– Как в кастрюле Мартина… – шепчет Клим и отползает с прохода, потому что сверху уже грохочут чьи-то ноги.

Рикен с пониманием кивает и, стряхнув с капюшона воду, указывает в сторону камбуза.

– У него сегодня отличный чай. Упейся, пока не оклемаешься. А ещё лучше лимон без сахара.

Кто-то помогает Климу стянуть мокрую робу, протягивает махровое полотенце, руки в тельняшке подают кружку с клубящемся паром. Но он так вымотался, что не различает лиц. Непослушными руками Клим поднимает кружку и делает глоток, но тут же отставляет, чувствуя, что не удержит. Затем он увидал люк и, как кукла на шарнирах, протиснулся в соседний отсек. Здесь был совершенно другой мир. В жилом кубрике старшинского состава царила безмятежная обстановка домашнего уюта и яростной игры в карты. Механики против «сборной солянки» из носовых отсеков. Сверху из коек выглядывают болельщики, игроки – вдоль разложенных в проходе столов. Вайс проигрывал и, пытаясь спастись от поражения, незаметным движением ударил снизу коленом по складному столу, и тот тут же упал под койку.

– Ну вот! – он с деланым возмущением отшвырнул ботинком карты. – Как я теперь вспомню, что у меня было? Дирк, ты брыкаешься копытами, как бодливая корова. Как с тобой можно играть?

– Ну ты жук! – поднялся торпедист Дирк. – Все видели, как этот жлоб пнул стол?

– Пнул! – подняли крик его болельщики.

– Качка! – заревели в ответ механики. – Торпедисты виноваты!

Заметив Клима, Вайс вдруг поднял руку, требуя тишины.

– Всем заткнуться! Давайте лучше поприветствуем нашего русского. У него сегодня первая внешняя вахта. Чего видел?

– Ничего, – еле слышно огрызнулся Клим.

– Обычное дело, – хмыкнул Вайс. – Эй, дайте ему тазик с водой – пусть смоет соль.

– Чего это кэп начал ставить на внешнюю вахту механиков? – убирая ноги с прохода, пропустил Клима Дирк. – Сигард, ты же говорил, что русский – ваш механик?

– Сигнальщик Фальк заболел, я его подменил, – терпеливо ответил Клим.

– Фальк заболел? – не унимался торпедист. – Ну и что? С каких пор командира начал волновать чей-то там насморк? Скажите мне: кто не помнит его слова? Заболел, не можешь нести службу – пять раз застрелись, а лучше столько же утопись, чтобы не возиться с телом! Все болячки остаются на берегу! С чего это вдруг такая забота?

– Верно, – согласился Олаф. – Ещё командир любит говорить: у нас нет больных, есть живые и дохлые. Что-то на него не похоже.

– Я знаю, в чём дело, – ответил с койки радист.

– Ну-ка, ну-ка, Ганс! – оживился Вайс. – Поделись секретами. Ты же у нас лицо, приближённое к командиру.

– Никаких секретов, – не стал отрицать своё особое положение Мюллер. – Просто командир с вождём решили проверить вашего русского. А то ведь болтать много можно, а увидеть – хватит одного раза. Учитывая его подозрительное происхождение, устроили испытание. Достоял – значит, прошёл. Кэп так и сказал – обкатаем русского, потом погрузимся переждать шторм. Так что скоро всё утихнет, хоть поесть без этой качки.

– Тогда понятно. Ломан, быстро выпрыгнул из койки! – прикрикнул на выглядывающего из-за шторки матроса Вайс. – Дай человеку отдохнуть.

Сбросив ботинки, Клим взобрался на ещё тёплый матрац и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Матрац ёрзал под ним из стороны в сторону, повторяя движения раскачивающейся лодки. «Как здесь можно уснуть?» – подумал он, пытаясь прижать матрац к стене.

– Кто знает, что шкварчит на плите у Мартина? – поинтересовались внизу.

– Я знаю, – снова похвастался осведомлённостью радист. – Говяжьи мозги. Консервированные говяжьи мозги. Кажется, он хочет сделать из них жаркое.

– Только не мозги! – взмолился Олаф. – У меня с ними связаны отвратительные кулинарные воспоминания, – он сделал паузу, но никто не стал расспрашивать, что там на него накатило, однако Олафа это ничуть не смутило, и он привычно затянул, гнусавя в нос: – Случилось это у нас с командиром Ваттенбергом ещё в начале войны.

– Да чтоб тебя!.. – застонал Вайс.

– Самоходная баржа, а мы по ней из орудия! – не обратил на него внимания Олаф, и для пущей убедительности прищурил глаза и таинственно простёр руки, как гадалка над магическим шаром. – Представьте, выпустили не больше пяти снарядов, а экипаж тут же на шлюпки и дёру. Тогда мы, раз такое дело, решили посмотреть, чего они везли. Баржа на плаву, и не думает тонуть, мы – на плот и к её борту. Оказалось, ничего интересного – руду она везла. Тогда мы пошли порыться по каютам. Я первым делом на камбуз. Запах вкусный оттуда тянулся. Зашёл, а повсюду сэндвичи валяются. Наш снаряд точно в дверь камбуза угодил. Вокруг дым, бардак, стёкла битые, плита перевёрнутая. Я один сэндвич подобрал, ничего, вкусный, только приправа сверху странная – слизь мутная. Съел ещё один. С собой в карманы прихватил. А потом в углу кока нашёл. От его вида вывернуло меня как жбан с дерьмом. Только тут понял, что на сэндвичах красовались его мозги.