Петр Заспа – Побег через Атлантику (страница 21)

– Нас никогда не били, – не смог скрыть потрясения Клим. – Данил Иванович, конечно, мог дать подзатыльник.

– Подзатыльник? – улыбнулся Адэхи. – Фрау ладонью сломала нос попрошайке Джону, нечаянно схватившему её после проповеди за платье. Мощная женщина. Гора! В церкви занимала два места. Удивительное дело – как белые могут быстро меняться. Райхенбахи приплыли в Мексику в начале тридцатых с первой волной немцев-переселенцев. И тогда они были сама добродетель. Набожные и добрые. Но проходит всего два года, и они превращаются в посланников ада. И чем больше хозяин Вольфрам расширял свои плантации, тем свирепее он становился. Не жалел ни детей, ни женщин. Мне тоже часто доставалось, но, когда подрос, хозяин приметил, что в голове у меня что-то есть. Он даже стал доверять мне трактор! С техникой у меня получалось лучше всего. А потом в Европе разгорелась война, и немецкая диаспора потребовала от каждой семьи отправить на историческую родину по одному солдату. У хозяина был сын Карл, но ни он, ни фрау не горели желанием сделать из него героя. Вот тогда хозяин обо мне и вспомнил. Конечно, диаспора осудила его хитрость, но Райхенбахи упирали на то, что им никак не обойтись без преемника, которого они готовили из своего сына. Да и я куда лучше подходил на роль солдата. Хозяин Вольфрам сопроводил меня такими рекомендациями, что чиновники на призывном пункте долго ломали голову, на кого меня выучить – сделать механиком-водителем в танковых войсках или машинистом на подводной лодке? Вот таким образом, Клим, как вы любите говорить, я и выбился в люди.

Рассказывая о себе, Адэхи продолжал держать руку на нагрудном кармане, то поглаживая его, то сжимая. Нет, там определённо что-то было, гладкое и мягкое. Временами Климу казалось, что индеец, склонив голову, разговаривает не с ним, а с содержимым кармана.

– Там что-то ценное?

– Что? – не понял Адэхи.

– Ты как будто держишься за сердце, но я вижу, что это не так. В кармане у тебя что-то ценное?

– Да, – неожиданно смутился индеец. – Да… для меня – да.

– На награду не похоже. Скорее, платок или свёрнутый шарф. Чей-то подарок? Я всегда носил с собой в кармане счастливый карандаш, но он остался в пиджаке на тральщике.

Адэхи молча достал из кармана крошечную растрёпанную куклу, которая легко уместилась на его ладони.

– Это Пикчу.

– Игрушка?

– Нет. Это то, что ещё связывает меня с моим народом. От индейца во мне остались только волосы, нос и Пикчу. Фрау Урсула, если находила Пикчу, сама порола меня плетью, но я его не предал. Послушно читал Библию, носил ваш крест, но верил только своему Пикчу.

– Это твой индейский бог?

– Бог? Нет! – засмеялся Адэхи. – Боги – это у вас. Пикчу – сын Великого Духа.

Приглядевшись к кукле, Клим недоумённо пожал плечами.

– Похож на волосатого человечка.

– Это не волосы. Тело Пикчу обвивают змеи. Он скачет по прериям на диком необъезженном мустанге и разит врага змеями. Они летят как стрелы и жалят врагов без промаха. Эти стрелы беспощадны и не ранят, как обычная стрела. Змея-стрела бьёт только насмерть!

– Красиво. И так увлекательно!

– Почему ты улыбаешься?

– Но как же иначе? Адэхи, ты управляешь сложнейшей техникой, ты знаешь, как выровнять лодку на ровный киль, ты решаешь задачи гидродинамики, которые под силу не каждому профессору, – и ты же молишься тряпичной кукле! Тебя самого это не удивляет? Как бы тебе сказать… это не по-комсомольски, что ли.

Индеец насупился, и Клим подумал, что сейчас, пожалуй, он перегнул палку. И чтобы сгладить неловкость, поспешно добавил:

– Но я всегда считал, что даже ошибаться каждый имеет законное право. Наша завхоз Октябрина Захаровна в грозу обязательно крестилась. Она была уверена, что бог на облаках злится и сверкает молниями. Мы объясняли ей, что самолёты уже давно летают выше облаков, но лётчики никого там не видели. Данил Иванович её тоже ругал, но я знал, что она всегда прятала у себя в комнате иконку. Адэхи, если ты веришь в Пикчу, если это тебе помогает – верь на здоровье.

– Ты, как и все белые, глуп и самодоволен, – сказал индеец, вставая. – Да, разумеется, это не Пикчу, – Адэхи нехотя спрятал куклу в карман. – Это лишь его тотем. Сам же Пикчу сейчас далеко. Охотится в лесах Юкатана или купает коня в водах Рио-Гранде. Но его фигурка у моего сердца позволяет ему меня слышать, а мне – его. Однажды Пикчу за меня вступился, и с тех пор я ни на мгновение в нём не сомневаюсь. Я всегда под его защитой.

Легкомысленная улыбка блуждала по лицу Клима, и он никак не мог с ней справиться. Ему, комсомольцу, даже сам разговор о потусторонних силах, богах и их чудесах всегда был забавен. Стоило начать спор с Октябриной Захаровной, и вместо аргументов сразу прорывался смех. Клим понимал, что надо бы привести доказательства, не оставить камня на камне от её тёмного религиозного суеверия очевидными доводами и примерами, но ничего не мог с собой поделать и начинал хихикать.

– Вступился? Он не пустил вас вместе с фрау в церковь на проповедь?

– Нет, – Адэхи направился к двери, но, взявшись за рычаг, остановился, и на этот раз его голос прозвучал подчёркнуто холодно. – Он убил управляющего Кампаса.

– Вот так взял и убил? – У Клима вытянулось лицо. – Прискакал на коне, выпустил ядовитую стрелу и убил?

– Что такое плеть-девятихвостка, я узнал, когда мне было двенадцать лет. В тот день на моей спине не осталось целым ни одного клочка кожи. Даже хозяин Вольфрам отчитал управляющего за то, что тот надолго испортил его работника. Хотя мне он сказал, чтобы я не притворялся и шёл работать. Забившись в хлев, я рыдал всю ночь, поливая фигурку Пикчу слезами и умоляя наказать креола Кампаса. А утром я узнал, что управляющего укусила змея, и он уже испустил дух. В полночь он вышел взять хвороста, но не заметил лежавшую на груде веток гремучую змею.

– Его укусила змея? И что? Неужели в Мексике это редкость?

– Гремучая змея, Клим, чувствует человека за сотню шагов. Она поднимает хвост-погремушку и трещит так, что её слышно на другом конце пастбища. Даже скот никогда не пойдёт в том направлении, не говоря уж о людях. Эта же змея молчала. Понимаешь – молчала! Она охотилась на управляющего, затаилась и поджидала, потому что так ей приказал Пикчу.

– Может, это была не гремучая змея?

– Она свернулась на его груди и не думала уползать. Костяной хвост, как маяк, торчал из её колец, а когда я встретился с ней взглядом, то сразу всё понял. Запомни, Клим, жизнь паскудна, это поток бессмысленности, но только в том случае, если тебе больше не во что верить. И к тому же ты тоже обязан Пикчу жизнью. Но он на неверующих дураков не обижается, он их прощает. Позже сходи к Мюллеру, пусть посмотрит, что у тебя с лицом. На лодке даже маленькая рана легко загнивает. Но это позже…

Адэхи ушёл, а Клим подумал – нехорошо получилось. Он никогда не слыл грубияном и всегда уважал чужие чувства. Пусть даже они казались смешными. Тогда почему сейчас не сдержался? Для Клима это было загадкой, оставившей неприятный осадок. «Возможно, виновата окружающая обстановка, – подумал он с горечью, – столько всего произошло. Затуманивающий голову дым и грохот двигателей, взрывы бомб, мир, сжавшийся до размеров железнодорожной цистерны – тут уж кто угодно станет злобным неврастеником».

Пощупав за ушами и обнаружив засохшую кровь, он вышел к механикам, где, к его удивлению, его уже поджидал боцман Рикен.

– Вы закончили с инженером? – спросил он с подчёркнутым уважением.

– Да, – удивился Клим. Если боцман находился здесь, то не увидеть выходившего из отсека Адэхи он не мог.

– Ты уже поел? – был второй вопрос.

– Кажется. Теперь мне нужно показаться радисту Мюллеру, – Клим осторожно потрогал лицо, показав на запёкшуюся кровь.

– У меня есть предложение получше. Ничто так не затягивает раны, как морская соль и свежий воздух. Сигнальщик третей вахты Фальк трясётся, как заячий хвост. Лихорадит и температура. Сегодня от него точно никакого толку, так что придётся тебе его подменить. Снаружи сейчас, конечно, неспокойно, штормит, но командир сократил вахты до двух часов – больше никому не выдержать. Идём, я тебя подготовлю, потому что пора менять вторую вахту.

Качка в центральном посту чувствовалась сильнее, чем в корме. Открытый люк в переборке повышенной прочности хлопал и норовил прихватить за руку, но его не закрывали, чтобы из кают-компании слышать командира. Здесь Клима ждали штурман и ещё три матроса. Они уже были полностью одеты и теперь взялись помогать боцману. Климу выдали тёплый свитер, кожаную куртку, резиновые сапоги, накинули плащ из чёрной прорезиненной ткани, на голову надели шерстяную шапочку и сверху – мокрую ещё с предыдущей вахты зюйдвестку с широкими изогнутыми полями. Поверх плаща боцман опоясал его страховочным ремнём с тяжёлым карабином и повесил на шею бинокль.

– Готово! – удовлетворённо кивнул он, оглядев Клима с головы до ног, затем выжидательно задрал голову вверх.

Первым сверху свалился Мацуда, за ним в люк обрушился поток воды. Потом спустились вахтенные – вид у них был растерянный.

– Как там? – спросил штурман, взявшись за поручни трапа.

– Как в кастрюле Мартина – бурлит и клокочет.

Едва добравшись до дивана в центральном посту, японец, не снимая мокрого плаща, рухнул, вытянув ноги. Лицо его было бледным, как у напудренной гейши. Пустым, ничего не выражающим взглядом он окинул Клима, и Клим тут же потянулся к трапу, но Хартманн придержал его, пропустил вперёд троих вахтенных, затем уже Клима и только потом полез сам. Выбираясь по очереди на мостик, каждый вахтенный быстро закрывал за собой люк, чтобы не запускать внутрь воду. Когда подошёл черёд Клима, он прислушался, как снаружи бурлят потоки, выждал, пока схлынет, и высунулся из люка. В ту же секунду ему в лицо врезалась сотня ледяных игл. Водяной смерч перекатился через голову, его согнуло, выдернуло из рубки, и потащило вдоль мостика.