Петр Волконский – Гоголь. Мертвая душа (страница 35)

Ответить на это Гоголю было нечего, но от такой необходимости его избавил почтительный стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Гуро.

Это был исправник, доставленный своими же стражниками, ударившими прикладами в пол. Левая рука его была обмотана тряпицей с пятнами проступившей крови.

– Я все скажу! – произнес он с надрывом.

– Кто бы сомневался, – проворчал Гуро.

Глава XXII

Бричка катила по тряской дороге. Гоголь клевал носом, его заметно отросшие волосы взметались и опадали, как крылья птицы. Гуро, откинувшись на спину, смотрел на него в темноте. Он никак не мог разобраться в своих чувствах к спутнику. Если подходить к его личности и поступкам логически, то напрашивался вывод, что перед тобой сидит экзальтированный, суеверный и неуравновешенный неудачник, на которого нельзя полагаться. С другой стороны, в трудную минуту Гоголь мог проявить и отвагу, и благородство, и моральную силу. Вообще для уроженца Малороссии подвигом являлось уже то, что он не только преуспел в Петербурге, но и приспособился к тамошнему суровому климату. Не всякий способен пережить северные зимы с их тридцатиградусными морозами, визгливыми вьюгами, сквозными ветрами, сбивающими с ног, и пудовыми сосульками, норовящими обрушиться на голову. Гоголю, выросшему в краю цветущих вишен, гудящих пчел и майских жуков, должно быть, до сих пор делается не по себе при приближении зимы, однако же он пока что ни разу не выказал желания сбежать на родину или куда-нибудь в Италию. Держится, молодец. И здесь, в Бендерах, держится, не сдается, не падает духом. Другой на его месте давно бы раскис и опустил руки. Но не Гоголь. Значит, есть в нем нечто такое, чего не дано прочим. Не зря, нет, не зря Гуро положил на него глаз. Толк из молодого человека будет...

Долгий внимательный взгляд разбудил Гоголя, но он не открыл глаз, притворяясь спящим. Ему не хотелось говорить с Гуро. За ужином тот в очередной раз пытался переманить Гоголя в свой лагерь, и сопротивляться искушению становилось все труднее. Наслаждаясь своей властью над людьми и всячески демонстрируя ее, Гуро не ограничился полным унижением Тукова на службе. Закончив допрос, он потер свои аристократические ладони и весело воскликнул:

– А не отобедать ли нам всем вместе? Дела закончены, самое время отдохнуть за приятной беседой. Приглашайте нас к себе, господин исправник. Конечно, если это будет сделано от чистого сердца. А то, быть может, вы затаили на меня обиду, а я напрашиваюсь. Не хотелось бы ставить вас в столь неудобное положение.

Туков, прижимая покалеченную руку к сердцу, заверил Гуро и Гоголя, что принять их у себя в доме будет для него не только великой радостью, но и честью.

Ужин состоялся в присутствии всего семейства, за большим столом, покрытым белою, вытканной подсолнухами и васильками скатертью. В центр были выставлены кувшины с лимонадами и квасами, но присутствовали также винные бутылки и графинчики с наливками и водками. Лучились свечи, блестело серебро, беззвучно двигались слуги с подносами. Госпожа Тукова, с тревогою поглядывая на свежеперебинтованную руку супруга, просила гостей угощаться без стеснения. Дети украдкой поглядывали на длинные волосы Гоголя, на рубиновый перстень Гуро и пытались понять, что может объединять этих людей с их отцом. В воздухе витало напряжение, совершенно убивавшее ароматы блюд. Гоголь краснел и покашливал, чтобы скрыть голодное бурчание в желудке. Зато Гуро как ни в чем не бывало прихлебывал напитки, хрустел рыжиками, менял салфетки, заправляемые за ворот, и демонстрировал непринужденные манеры. Он отведал щей с копченостями, разных пирожков и ватрушек, вареного языка, заливной рыбы, рулетов с курицей и яйцом, расстегаев с мясом и грибами, соленой семги и сладостей, поданных на десерт. Надкусив что-нибудь или нарезав, Гуро отставлял тарелки, так что их приходилось беспрестанно менять. При этом он улыбался хозяйке, нахваливал ее и демонстративно не замечал хозяина, что коробило Гоголя.

Гуро приодел его с иголочки, бесцеремонно подняв на ноги владельца ближайшей к управлению лавки. Обувь тоже была заменена, и теперь новые сапоги сдавливали ступни Гоголя, усиливая его и без того стесненное состояние. Трясясь в экипаже, экспроприированном у исправника, он думал о том, что незаметно попал под полное влияние Гуро, как это случилось однажды в Миргороде. Удастся ли ему избавиться от этой связи? И не играет ли с ним жандарм, подобно коту, изловившему мышь и не спешащему проглотить ее с потрохами?

– Я вижу, вы не спите, Николай Васильевич, – сказал Гуро. – Должно быть, невеселые мысли одолевают вас. Отбросьте их. Тревога, неуверенность, страх – вот то, что губит все наши начинания. К делу надо подходить спокойно и взвешенно. Никакой суеты, никаких метаний. Вам приходилось когда-нибудь стрелять?

– Крайне редко, – ответил Гоголь, вынужденный открыть глаза. – Я не охотник по натуре.

– Я тоже не охотник, но стрелять время от времени просто вынужден. Какой прок от самого лучшего пистолета, если его держит трясущаяся рука? Нужна твердость. Выбираешь цель, наводишь ствол и – паф!.. – Гуро произвел воображаемый выстрел из выставленного пальца. – Слышали такое выражение: «рыцарь без страха и упрека»? Вот и становитесь им.

– Мое призвание писать и учить, – возразил Гоголь.

– Одно другому не помеха, – произнес Гуро нравоучительно. – Можно быть прекрасным и признанным писателем, но своего человеческого предназначения так и не выполнить. И в этом случае конец будет жалок или страшен... или тем и другим одновременно. Судьба карает тех, кто не использовал свой талант в полной мере.

– Об этом Христос говорил. В притче про человека, зарывшего талант в землю...

– Да, Христу было многое открыто, и в проницательности ему не откажешь.

Замечание показалось Гоголю настолько возмутительным, что он позволил себе огрызнуться:

– Не богохульствуйте, Яков Петрович!

Гуро бросил на него полунасмешливый, полупрезрительный взгляд:

– Я, сударь, достиг того счастливого положения, когда за редкими исключениями могу позволить себе высказывать любые воззрения. В отличие от подавляющего большинства людей, вынужденных скрывать свои мысли за придуманными идеалами. Знаете, почему вы не любите правды? Потому что сами не решаетесь говорить ее.

Гоголь почувствовал себя так, будто его отхлестали по щекам. Забившись в угол, он привалился к стенке плечом, скрестил руки на груди и уткнулся носом в накидку.

– Вот так всегда, – констатировал Гуро. – Стоит задеть вас за живое, как вы прячетесь в панцирь, как улитка. Вот же натура! Если не согласны, сударь, то спорьте! Отстаивайте свою точку зрения!

Неожиданно для себя и для спутника Гоголь сел прямо и подался вперед, упершись ладонями в расставленные колени.

– Хорошо, – произнес он с вызовом. – Я скажу. Вы, Яков Петрович, кичитесь своими возможностями перед людьми, которые не способны ответить вам в силу своего положения. Это бесчестно.

– Правда? Вы так считаете? Тогда объясните мне, кто поставил их в это положение?

– Как кто?! – растерялся Гоголь. – Судьба. Миропорядок. Условия рождения, ну и прочие... Прочие...

– Отговорки, – безапелляционно произнес Гуро, прежде чем прозвучало обтекаемое слово «обстоятельства». – Вы, сударь, должны признать, что либо человек является творцом своей судьбы, либо его жизнью распоряжается Всевышний.

– Господь одарил нас свободой выбора!

– А! Прекрасно. В таком Случае и господин Туков, и Черногуб, и дочь его, и ваш друг-поручик, и вы сами – все пришли к тому, к чему пришли, сами. Почему же я должен уважать или жалеть тех, кто не имеет ума или решимости занять достойное место под солнцем или защитить себя?

– Вам легко рассуждать! – выкрикнул Гоголь.

– Ошибаетесь, мой друг! – весело возразил Гуро. – Рассуждать как раз сложно. Легко не рассуждать, чем и занимается большая часть людей.

– Вы родились в семье, давшей вам образование, воспитание и средства для успешной карьеры, тогда как какой-нибудь простолюдин, пусть даже мещанин, вынужден с детства заботиться о хлебе насущном, вместо того чтобы читать, творить, вращаться в обществе.

– И опять заблуждение! Я всего добивался сам, мой друг. Меня растили дядюшка и тетушка, которые ненавидели меня и терпели лишь для того, чтобы не лишиться наследства, назначенного моим отцом. Я знал голод и холод, меня унижали и даже поколачивали. Но это лишь закалило меня и сделало сильнее.

Гуро больше не улыбался, он был предельно серьезен, потому что, как нетрудно было догадаться, для него была крайне важна затронутая тема.

– И вот я вырос, и добрался через тернии к звездам, и достиг многого из того, о чем мечтал, и совершил много крайне полезных дел для общества, – продолжал он, полузакрыв глаза и позволив запрокинутой голове свободно болтаться в такт тряске. – И передо мной оказывается какой-то двурушник, изменник и мерзавец. По-вашему, я должен выказывать свое почтение ему или его семейке, которая живет на украденные им средства? Или обливаться слезами при виде попрошайки, отморозившего ноги по пьяни и теперь живущего за счет других?

– Ваши рассуждения, сударь, противоречат христианскому учению, – упрекнул Гоголь.

– Покажите мне хотя бы одного человека, который соблюдает заповеди Христа, тогда поговорим, – отрезал Гуро.