Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 80)

Ужели… глубине

Я наслаждался сердцем ясным?

Кого ж… возвышенной мечтой

Боготворить не постыдился!..

Быть может, в этих стихах речь идет об образе, сродном тому, о котором говорилось еще в стихотв. 1830 г. (см. выше) как о «волшебном демоне – лживом, но прекрасном». Пушкину, по-видимому, с раннего времени был известен величавый образ Мильтонова сатаны. В стихотв. «Бова» (1815 г.; Соч. II, I, 95) читаем:

За Мильтоном и Камоэнсом

Опасался я без крыл парить,

Не дерзал в стихах бессмысленных

В серафимов жарить пушками,

С сатаною обитать в раю…

Но вернее, что Пушкин под своим Демоном разумел кого-то другого. Вряд ли то был Вольтер, хотя в сейчас названном отрывке «Бова» (ib., 96) Пушкин выразился об авторе «Жанны Орлеанской»:

О Вольтер, о муж единственный,

Ты, которого во Франции

Почитали богом неким,

В Риме дьяволом, антихристом,

Обезьяною в Саксонии…

и хотя не без воспоминаний о сатире Вольтера «Le diable» Пушкин мог затеять в 1821 г. «сатиру, в которой выступал сатана» (I, 267). Согласно с указанием самого Пушкина, следует иметь в виду гётевского Мефистофеля, с которым наш поэт мог быть рано знаком благодаря Кюхельбекеру. К Мефистофелю хорошо подходит пушкинская характеристика «Демона». Но вспомним, что и Байрон казался Пушкину демоном в «Гяуре» и «Чайльд Гарольде». По словам Анненкова, («Пушкин в Александровскую эпоху», стр. 151), согласным со свидетельством П.Л. Чаадаева, переданным г. Бартеневым (Р. архив, 1866, стр. 1140: с Байроном он начал знакомство в Петербурге, где учился по-английски и брал для этого у Чаадаева книжку Газлита «Рассказы за столом»), «Пушкин принялся на Кавказе за изучение английского языка, основы которого знал и прежде». Не поэзия ли Байрона толкнула Пушкина к этому изучению уже в Петербурге? При том увлечении английским поэтом, о котором свидетельствуют приведенные выше выдержки из переписки в 1819 г. друзей Пушкина, кн. П.А. Вяземского и А.И. Тургенева, странно было бы, если бы Пушкин не интересовался уже тогда великим британским поэтом. С последним он мог знакомиться во французском переводе, подобно Вяземскому, читавшему «Чайльд Гарольда» также во французском переложении. Что до усвоения Пушкиным английского языка, о том см. примеч. на стр. 648 Ост. архива. К собранным там данным следует прибавить, что составленную Пушкиным фразу на английском языке находим уже в его письме от 12 марта 1825 г. (VII, 113). Конечно, «Демон» Пушкина не вполне подходил к самому Байрону, но обрисовка первого не далека от демонического типа, как последний представал в целом ряде произведений Байрона, сделавшихся известными Пушкину к 1823 г. Усматривает отношение пушкинского «Демона» к Байрону и г-н Третяк: Ateneum, 1899, Maj, str. 284–286.

535 I, 201.

536 I, 281:

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм…

…мне дружба изменила,

Как изменила мне любовь…

В стихотворении «К***», написанном до 12 апреля 1822 г., читаем (I, 286):

И свет, – и дружбу, – и любовь

В их наготе отныне вижу.

Но все прошло! остыла в сердце кровь,

И мрачный (вар.: ужасный) опыт ненавижу.

Разоблачив пленительный кумир,

Я вижу…

537 I, 265.

538 V, 60: «Каин… относится к роду скептической поэзии Чайльд-Гарольда».

539 В «Чайльд Гарольде» мысль названа «демоном». Свободная мысль является единым уцелевающим нашим благом. См. Сh. Наг. Pilgr., IV.

540 I, 200.

541 III, 268.

542 III, 268–269.

543 I, 271. Первоначальная редакция (VII, XVII) несколько предшествовала I песне «Онегина» и написана до 28 мая 1823 г. В этом первичном наброске также речь идет о «сердцу непонятном мраке, приют отчаянья слепого, ничтожественен, пустой призрак», но поэт превозмогает ужасную мысль о том, обращаясь к ничтожеству со словами:

Ты чуждо мысли человека,

Тебя страшится гордый ум…

и затем задаваясь вопросом:

Ужели с ризой гробовой

Все чувства брошу я земные

И чужд мне станет мир земной?..

Не буду ведать сожалений,

Тоску любви забуду я?

Всего этого не находим в окончательной редакции.

544 Childe Harold’s pilgrimage, II, VII–IX:

Pursue what Chance or Fate proclaimed best;

Peace waits us on the shores of Acheron…

Yet if, as holiest men have deem’d, there be

A land of souls beyond that sable shore,

To shame the doctrine of the Sadducee

And sophists, madly vain of dubious lore;

How sweet it were in concert to adore

With those who made our mortal labours light!

To hear each voice we fear’d to hear no more!..

There, thou! – whose love and life together fled,

Have left me here to love and live in vain —

Twined with my heart, and can I deem thee dead

When busy Memory flashes on my brain?

Well – I will dream that we may meet again,

And woo the vision to my vacant breast:

If aught of young Remembrance then remain,

Be as it may Futurity’s behest,

Forme 't were bliss enough to know thy spirit blest!