Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 52)
Определяя в разных местах одиннадцати (11) глав своего труда задачи работы, Белинский, заканчивая обзор предшественников Пушкина, так говорит о своей цели: «Предлагаемая статья есть не что иное, как только введение в статьи собственно о Пушкине. Мы имели в виду показать историческую связь пушкинской поэзии с поэзией предшествовавших ему мастеров… Задуманный и начатый нами ряд статей нисколько не принадлежит к разряду обыкновенных и случайных журнальных критик; это скорее обширная критическая история русской поэзии, а такой труд не может быть совершен наскоро и как-нибудь, но требует изучения, обдуманности, и труда, и времени… Оценить критически такого поэта, как Пушкин, – труд немаловажный, тем более что о нем мало сказано, хотя и много писано. Обыкновенно восхищались отдельными местами и частностями или нападали на частные недостатки – и потому охарактеризовать особенность поэзии Пушкина, определить его значение как поэта русского, показать его влияние на современников и потомство, его историческую связь с предшествовавшими и последовавшими ему поэтами – значит, предпринять труд совершенно новый» (VIII, 336–337).
Белинский не совершил всего этого громадного труда, обозрев только предшественников Пушкина и хронологически его сочинения, предпочитая такой метод разбору по видам и родам поэзии. Задачи критики, свои приемы Белинский определяет подробно в сопоставлении с предшественниками. Первые русские критики, каковыми Белинский признает Карамзина (разобравшего сочинения Богдановича) и Макарова (критика сочинений Дмитриева), обращали внимание на частности поэтического произведения без отношения их к целому, выписывали лучшие или худшие места, восхищались ими или осуждали их как стилисты. Новый период русской критики начинается с Мерзлякова, который хотя и основывался на устарелых авторитетах ложноклассиков-теоретиков вроде Батте, Эшенбурга, однако рассматривал завязку и изложение целого сочинения, говорил о духе писателя, заключающемся в общности его творений. С 20-х годов (т. е. с критики Полевого) критика русская заговорила о народности, о требованиях века, о романтизме, о творчестве и тому подобных вещах. Эта романтическая критика подорвала ложноклассические основы и авторитеты вроде Сумарокова, Хераскова, Дмитриева и др., возносив Ломоносова, Державина, Фонвизина, Крылова. Однако романтическая критика не поняла Пушкина и его современников. Также отнеслась к великому русскому поэту и эклектическая критика (с конца 20-х годов, критика 30-х годов, т. е. Надеждин), опиравшаяся на эстетические теории, на германскую философию, на сравнения русских писателей с признанными мировыми гениями (Шиллером, Шекспиром, Байроном). В противоположность этим литературным староверам, сухим моралистам, черствым резонерам, Белинский так определяет приемы и основания своей критики. Такого поэта, как Пушкин, должно изучить из него самого беспристрастно, основательно, забыв о чужеземных гениях, как Байрон, уловить в многоразличии и разнообразии его произведений тайну его личности, т. е. те особности его духа, который принадлежит только ему одному. Рассматривая поэзию Пушкина как целый и особый мир творчества, Белинский отыскивает пафос его поэзии, определяя художественную и нравственную стороны ее. Мы уже заметили выше, что Белинский ни словом не обмолвился о биографических фактах, связанных так или иначе с сочинениями Пушкина. Даже из лирики величайшего национального поэта критик извлек только черты нравственной личности писателя, характеризуя его сильную, живую, субъективную, высокогуманную натуру. Не мог критик подробнее указать и на то, что он разумел под «генеалогическими предрассудками» Пушкина. Если оставить в стороне эти недостатки критики Белинского, присоединив в них незаконченность статей о Пушкине, удивительное пренебрежение в повестях и прозаических статьях поэта, в том числе и в «Капитанской дочке», то все-таки нельзя не войти в подробности рассматриваемого капитального труда, после только что сделанных общих замечаний. Уже из послединих следует, что Белинский признавал Пушкина первым самобытным русским поэтом. Не раз повторялась в литературе знаменитая фраза Белинского: «Русская поэзия – пересадок, а не туземный плод. Русская литература есть не туземное, а пересадное растение» (VIII, 5, 101, 363). И вот критик подробно рассуждает о западноевропейском классицизме и романтизме. Старые споры русской критики впервые находят трезвое обсуждение в приложении к выдающимся русским писателям XVIII–XIX веков, сочинения которых выступают у Белинского в живых обстоятельных очерках. Делая общее заключение, со своей точки зрения, на относительные достоинства и особенно на недостатки этих первых русских поэтов XVIII века, Белинский не забывает уравновешивать суровые приговоры критики снисходительными и восторженными похвалами современников. Несмотря на последние в применении к Сумарокову и Хераскову, Белинский не задумывается поставить выше их Ломоносова – первого поэта Руси: «Только один Державин был несравненно больше поэт, чем Ломоносов: до Державина же Ломоносову не было никаких соперников» (105). Это второй период русской литературы с Державиным, Фонвизиным, Хемницером, Богдановичем и Капнистом. Рассматривая вымиравшие формы русской литературы XVIII в., Белинский не совсем справедлив в отзывах о Майкове и преувеличенно снисходителен к поэтам карамзинской школы. Несмотря на богатство и разнообразие замечаний о значении Карамзина, Жуковского, Батюшкова, критик не мог еще привести в связь с европейской литературой сочинений Карамзина. Однако сколько верных и фактически подтвержденных замечаний об отношении некоторых сочинений Пушкина к его предшественникам, например к Державину (в проблесках Античности, в картинах русской природы), Жуковскому и особенно – Батюшкову! И эту преемственность Белинский указывает в сочинениях Карамзина и Жуковского. За последним критик не признает особенного значения, выделяющегося из ряда русских писателей: «Периода, означенного именем Жуковского, не было в русской литературе» (149). Не признает Белинский и следов народности в поэзии Жуковского. Но зато он ставит романтического русского поэта высоко как непосредственного предшественника Пушкина, опиравшегося в своих определенных, зрелых произведениях на почву, подготовленную Жуковским, открывшим впервые на Руси средневековую романтическую поэзию. И Белинский входит в подробности об европейском романтизме и жизненных основах этого болезненного явления (248–249): «Пора безотчетного романтизма в духе Средних веков есть необходимый момент не только в развитии человека, но и в развитии каждого народа и целого человечества… Мы, русские, позже других вышедшие на поприще нравственно-духовного развития, не имели своих Средних веков: Жуковский дал нам их в своей поэзии, которая воспитала столько поколений и всегда будет так красноречиво говорить душе и сердцу человека в известную эпоху его жизни… Одухотворив русскую поэзию романтическими элементами, он сделал ее доступною для общества, дал ей возможность развития, и без Жуковского мы не имели бы Пушкина» (249). Точно такое же влияние, если не большее, Белинский указывает и в поэзии Батюшкова, например, в повторении Пушкиным в стихотворении «Зима» 1829 года антологического стихотворения Батюшкова (VII, 254). Отсюда и из других примеров критик выводит заключение, что «Батюшков был учителем Пушкина в поэзии, он имел на него такое сильное влияние, он передал ему почти готовый стих» (269). Строгий критик сурово отзывается о литературных замечаниях Батюшкова в статье «О легкой поэзии» на Руси.
Насколько внимательно изучал Белинский сочинения Пушкина, можно судить уже по тому, что, находя безобразным порядок расположения сочинений поэта в издании 1838–1841 годов, он обратился к изданиям, выходившим при жизни поэта (309). Руководствуясь строго хронологическим порядком появления сочинений Пушкина, Белинский рассматривает сначала «лицейские» стихотворения, составляющие IX том издания 1841 года, затем лирические произведения последующих годов, поэмы, по мере их появления, «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и другие произведения.
В лицейских стихотворениях критик указывает не только влияние предшествующих поэтов, но и проблески оригинальности и самостоятельности. С 1819 года начинаются самобытные мелкие стихотворения Пушкина, в которых критик отмечает совершенство формы, стиха, простоту, естественность в изображении русской природы, действительности. И здесь Белинский приводит большие выдержки из статьи Гоголя 1832 года. «Несколько слов о Пушкине». Замечательно, как смотрит критик на известные эпиграммы и сатиры поэта первого петербургского периода: «Основываясь на каком-нибудь десятке ходивших по рукам его стихотворений, исполненных громких и смелых, но тем не менее неосновательных и поверхностных фраз, думали видеть в нем поэтического трибуна. Нельзя было бы более ошибиться во мнении о человеке!.. Он не принадлежал исключительно ни к какому учению, ни к какой доктрине». Естественно, что лирика Пушкина дает Белинскому возможность сделать интересные выводы о натуре, о личности Пушкина: «натура его была внутренняя, созерцательная, художническая» (390). В противоположность первым критикам Пушкина Белинский считает Пушкина нравственным поэтом более всех остальных, воспитателем и образователем юного, высокого и гуманного чувства. Поэзии его Белинский приписывал изящную элейность, кротость, глубину и возвышенность. И вот тут же Белинский решает вопрос, возбужденный критикой 30-х годов, о падении таланта, о причинах охлаждения к Пушкину того восторга, который возбудили первые его произведения: «Он не пел, а только сделался самим собой… но его взгляд на свое художественное служение, равно как и недостаток современного европейского образования!.. были причиною постепенного охлаждения» (400). Последние произведения поэта Белинский естественно считает более совершенными, чем все предшествующие. Точно так же и в развитии поэм критик усматривает постепенность. В «Руслане и Людмиле» – фантастической сказке – нет ни истории, ни народности: «Вероятно, Пушкин не знал сборника Кирши Данилова в то время, когда писал «Руслана и Людмилу». Иначе он не мог бы не увлечься духом народно-русской поэзии, и тогда его поэма имела бы, по крайней мере, достоинство сказки в русско-народном духе, и притом написанной прекрасными стихами» (424). Точно так же, со стороны развития характеров, несовершенными кажутся критику все следующие поэмы и первые шесть глав «Евгения Онегина». И только с «Бориса Годунова» начинаются безукоризненные произведения со стороны художественной формы (473). И «Борису Годунову», и «Евгению Онегину» критик посвящает целых две главы. Особенно высоко Белинский ставит «Онегина» – эту энциклопедию русской жизни (603), картину русского общества, это национально-художественное произведение. Много внимания и самого тонкого анализа посвящает критик объяснению характеров главных действующих лиц, особенно Татьяны. В лице Татьяны Пушкин первый поэтически воспроизвел русскую женщину, натуру глубокую и сильную, тип русской женщины. При всей подкупающей цельности ее натуры Белинский не скрыл и того впечатления, какое возбуждает Татьяна в читателе, рассматриваемая рядом с эгоистической натурой Онегина: «Создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время неразвитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования, Татьяна, как личность, является нам подобною не изящной греческой статуе, в которой все внутреннее так прозрачно и выпукло отразилось во внешней красой, но подобною египетской статуе, неподвижной, тяжелой и связанной. Без книги она была бы совершенно нежным существом» (587). В «Борисе Годунове» рядом с огромными недостатками Белинский указал необыкновенную художественную высоту. Соглашаясь с предшествующими критиками, Белинский упрекает Пушкина за рабское отношение к Карамзину: он не верит ни в величие Бориса, ни в его преступление – умышленное убийство царевича Димитрия. Необыкновенно высоко ставил Белинский «Каменного гостя» и все, что относится у Пушкина к личности Петра Великого. Итак, по Белинскому, в сочинениях Пушкина заключаются две стороны: одна – преходящая, историческая, представляющая отражение времени Пушкина в его сочинениях, в его воззрениях, как сына своего века, другая сторона – переходящая в будущее, в постоянное значение Пушкина как величайшего русского поэта, имеющего громадное эстетическое, литературное и нравственное значение. «С Пушкиным, – заключил Белинский, – русская поэзия из робкой ученицы явилась даровитым и опытным мастером».