Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 51)
Надеждин также не оставлял нападок на Пушкина во имя своей приверженности в эстетике классиков. Он по-прежнему оставался при том убеждении, что из Пушкина должен был выработаться «русский Apиocтo», если бы он держался «в пределах эстетического благоразумия» и если бы не «прикрывал романтической славой антиклассического невежества». Надеждин намекал на то, что «без истинного образования» талант писателя выдыхается, что у Пушкина подражательного таланта поэта хватает только на картинки, расположенные без плана и рассчитанные главным образом на веселый смех. Это, говорил Надеждин, «резвое скакание разгульной фантазии» Пушкина связано с его условиями придавать своему неподдельному таланту фальшивый блеск, выворачивая природу наизнанку, представляя карикатуры пародии. «Бориса Годунова» Надеждин присуждал к сожжению. Так высказался Надеждин в шутливой форме разговора с Тленским, ярым поклонником Пушкина, в эпоху журнального «ожесточения» против поэта: «Превышающими всякую меру хвалебными взрывами (редкое народное выражение) вы забросили его за облака и, не ссилив поддержать там, – уронили в преисподнюю!»
«Литературная газета» 1830 года подняла вопрос о высоких достоинствах «Бахчисарайского фонтана» (3 изд.) и «Бориса Годунова» (I, № 22). Но мы приведем сначала отзыв П.А. Катенина, которого мнения ценил и сам Пушкин, мельком брошенный в «Размышлениях и Разборах» (I, 43) о «Руслане и Людмиле»: анахронизмы – недостаток, который «холодит Руслана и Людмилу вопреки обольщению стихов: читателю хочется того времени, того быта, тех поверий и лиц; вокруг ласкового князя Владимира собирает он мысленно Илью Муромца, Алешу Поповича, Чурилу, Добрыню, мужиков Залешан, видит их сражающихся с Соловьем-разбойником, с Ягой-бабой, с Кащеем бессмертным, со Змеем Горынычем, и, встретив вместо их незнакомцев, не знает, где он, и ничему не верит».
Ввиду того что одна из обширных критик на «Бориса Годунова» 1830 года принадлежит автору «Руководства в познании истории литературы» (1833) Василию Плаксину, мы приведем два отзыва учебных книг по русской словесности. Греч во 2-м издании своей книги 1830 года (IV, L: Краткая история русской литературы) дал уклончивый отзыв о Пушкине: «Не смеем произнесть решительное суждение о его характере: юный орел еще не свершил половины своего полета… бесспорно (он) первый из нынешних поэтов наших». Плаксин в обширной статье (Сын Отечества 1831 года), по поводу «Бориса Годунова», выразил односторонний взгляд на Пушкина с точки зрения классической теории: «Большая часть его поэм отличается бедностью содержания, недостатком единства идеи, целости, поэтической истины, а часто смелость и удальство героев заменяют доблесть». Отсюда критик указывал даже на вредное влияние Пушкина в нашей литературе. Отдавая должное некоторым сценам драмы Пушкина, критик более всего указывает в ней отступлений от ложноклассической теории. Это были последние звуки замирающего невольного классицизма. Тридцатые годы – годы деятельности Пушкина – ознаменовались расцветом русской критики. Надеждин, Полевой и Белинский поставили русскую литературную критику на недосягаемую высоту, немыслимую в предшествующее время русской литературы. Пушкин отзывчивый на все явления литературы принял участие в критике и в журналистике своего времени. Но «аристократическая» «Литературная газета» не прожила более года, пушкинский «Современник» 1836 года тоже не мог дать направления русской критики. Однако русская критика 30-х годов продолжала заниматься вопросами о достоинстве сочинений Пушкина и находила свои требования, свои основания в том или ином отношении именно к Пушкину. Самый коренной вопрос русской критики 30-х годов – о самобытности, о народности сочинений русских писателей и особенно Пушкина – вызван был поэзией А.С. Пушкина и без него не имел достаточных оснований.
В 1832 году Надеждин видел падение таланта Пушкина и не признавал за ним прав на название русского народного поэта, так как «его народность ограничивалась тесным кругом наших гостиных, где русская богатая природа вылощена подражательностью до совершенного безличия и бездушия». Полевой, повторяя прежние свои похвалы Пушкину, разбирал его сочинения как вполне законченные и выразившие уже в 1833 году вид русской поэзии, не самобытной, а следственно, и не вполне народной. Критика Надеждина и Полевого, небольшие замечательные статьи Киреевского подготовили первое веское выражение новой исторической критики Белинского 1834 года «Литературные мечтания». Теперь Пушкин и его период литературной деятельности соединены были в целую цепь развития русской литературы от Тредиаковского и Ломоносова. Белинский и по смерти Пушкина возвращался с новой силой к первому своему историческому сопоставлению Пушкина с русскими писателями XVIII–XIX веков, завершившемуся капитальными разборами 1841–1842 годов. Вот что говорил Белинский в первой статье своей 1834 года, в «Молве»: «Пушкинский период был самым цветущим временем нашей словесности. Его надобно б было обозреть исторически и в хронологическом порядке… Можно сказать утвердительно, что тогда мы имели если не литературу, то, по крайней мере, призрак литературы; ибо тогда было в ней движение, жизнь и даже какая-то постепенность в развитии». Белинский примкнул к общему голосу критики 30-х годов, что «Пушкин 1834 года не то, что был Пушкин в 1829 г.». Оттого новый критик допускал шутя даже два новых периода после пушкинского, называя один из этих периодов «прозаическо-народным». Речь, конечно, идет о Гоголе, о котором в следующем же 1835 году Белинский написал большую статью под названием «О русской повести и повестях Гоголя», в которой указал в Гоголе – преемника Пушкину, нового главу поэтов. В маленькой статейке 1835 года о «Повестях» Пушкина Белинский сказал, что «они не художественные создания, а просто сказки и побасенки», и как бы советовал поэту приняться за исторический роман. Такой же «закат таланта» критик отметил в 1836 году по поводу четвертой части «Стихотворец» Александра Пушкина». Вообще при жизни Пушкина Белинский, говоря при удобном и неудобном случае о великом поэте, только и отмечал, что Пушкин уже пережил себя, что у него еще сохранилось «одно умение владеть языком и рифмою» (Сочинения Белинского, II, 5, 186 стр.). Вот приблизительно каковы были отзывы критики о Пушкине при его жизни.
Поэт при жизни много раз высказывал свое отношение к журнальным похвалам и порицаниям; но примиряющий беспристрастный взгляд выражен им в известном месте «Памятника» 1836 года:
«Через две недели после смерти Пушкина» в 1837 году Полевой написал горячую статью о гибели великого русского поэта – «великого лирического поэта и полного представителя своего современного отечества». «Державин и Пушкин – оба вполне выразили свой народ», но Пушкин – гений переходного века. И это сравнение повторилось в критике 40-х годов (например, в «Библиотеке для чтения», в «Москвитянине» 1841 года, Зелинский, часть 4, стр. 129, 260). В 1838 году Белинский уже начал говорить о «мнимом периоде падения таланта» Пушкина (II, 321), о его «гениальной объективности в высшей степени» (414), например, даже в «Сказке о рыбаке и рыбке» (454), в «Каменном госте» (III, 58). «Великий, неужели безвременная смерть твоя, – говорил Белинский в 1839 году, – непременно нужна была для того, чтобы мы разгадали, кто был ты?» (59). В 1840 году критик ставит Пушкина выше просто русского поэта, признавая его «великим мировым поэтом» (IV, 202). Мало-помалу критик добирается до процесса развития поэтического творчества Пушкина. И вот, когда завершено было первое посмертное издание «Сочинений» поэта в 11 томах, в 1838–1841 годах, Белинский выступил с целым рядом статей в «Отечественных записках» 1843–1846 годов, образовавших первую обширную монографию о Пушкине, первый ценный труд по истории русской поэзии и вообще по истории русской литературы. Без преувеличения можно сказать, что статьи Белинского о Пушкине, слившиеся в цельный объемистый труд, представляют его лучшую литературную работу, по которой можно составить определенное представление о критике Белинского вообще. Он признавал значение личности писателя для характеристики его произведений, он открывал дух времени в сочинениях русских писателей, следил за изменением направлений в литературе; и тем не менее Белинский не останавливался на биографических подробностях, не высказывался даже за необходимость их изучения, ограничивая свою задачу исследования личности писателя внимательным пересмотром общих воззрений поэта, критика. Вот его замечание, вызывающее ожидания биографических разысканий: «Пушкин от всех предшествовавших ему поэтов отличается именно тем, что по его произведениям можно следить за постепенным развитием его не только как поэта, но вместе с тем как человека и характера» (VIII, 5, 308). Точно так же Белинский не углублялся и в исторические отношения времени писателя, в непосредственное взаимодействие русской и иностранных литератур. Таковы недостатки исторической критики Белинского. Но зато в критике Пушкина и его предшественников Белинский свел все, что можно было извлечь из непосредственного знакомства с русскими поэтами. Пушкин явился у него как завершение целой истории русской литературы, русской поэзии. Ввиду высокого значения критики Белинского, самого живого истолкователя Пушкина, – человека, пережившего пушкинский период, развивавшегося под его влиянием, мы остановимся подробнее на статьях его, входящих в т. н. восьмой том прежнего издания Сочинений Белинского.