Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 48)
Рядом с Онегиным, одним из самых глубоких и характерных для русской жизни и литературы мужских типов, стоит у Пушкина Татьяна – идеальный по своей красоте и правдивости тип русской женщины, непревзойденная провозвестница Лизы Тургенева, Наташи Л.Н. Толстого, Веры Гончарова. Пушкин же наметил и те две общие формы, в которых обыкновенно отливаются русские женщины, насколько их понимала и понимает русская литература. У нас в литературе, писал Гончаров, особенно два главных образа женщин являются в произведениях слова параллельно, как две противоположности; характер положительный – пушкинская Ольга, и идеальный – его же Татьяна. Один – безусловное пассивное выражение эпохи, тип, отливавшийся, как воск, в готовую, господствующую форму. Другой – с инстинктами сознания, самобытности, самодеятельности. Оттого первый ясен, открыт, понятен сразу (ср. Ольгу в «Онегине», Варвару в «Грозе»). Другой, напротив, ищет сам своего выражения и формы и оттого кажется капризным, таинственным, малоуловимым. (Ср. Татьяну в «Онегине», Лизу Тургенева, Наташу Толстого, Веру Гончарова, Катерину в «Грозе»[617].)
Замечу, кстати, что у Пушкина уже обозначилась та своеобразная особенность нашей литературы, что женские типы обыкновенно выходят выше и определеннее мужских. Говорят иногда, что причина этого кроется в самой жизни нашей, в которой мало сильных духом и выдержкой героев, много «средних» людей, незаметных тружеников и еще больше того «униженных и оскорбленных»; типы отрицательные, конечно, здесь в расчет не принимаются. Так или иначе, но во всяком случае мы должны отметить, что и у Пушкина «высокопарные мечтанья» былых годов мало-помалу рассеивались при столкновении с действительностью; жизнь, как она есть, жизнь во всей своей «прозаичности» повседневных отношений, с ее маленькими героями, та жизнь, которой посвятила свои силы натуральная школа нашей литературы, уже в произведениях Пушкина нашла себе выражение, которым, в сущности, и определилось все главнейшее наших писателей-натуралистов, с Гоголем во главе.
Весь литературный путь Пушкина усеян этими соринками фламандской школы; особенно же много их в «Повестях И.П. Белкина» и в «Истории села Горюхина», где они подчас, как, например, в обрисовке личности самого Белкина, принимают несколько юмористическое освещение, в лучшем смысле этого слова. Не признавать юмора у Пушкина – невозможно; только юмор его – иного рода, чем юмор Гоголя. Юмор Гоголя – нервически болезнен и производит гнетущее впечатление; неподражаемой, тонкий юмор Пушкина – спокойнее, добродушнее, бодрее, и Пушкина, как юмориста, невольно хочется сравнить с Диккенсом. Легкая усмешка играет у поэта, когда он представляет нам своего Ивана Петровича Белкина, но сколько теплоты и участия скрывается за этой усмешкой, участия к самому Белкину и ко всем вообще «малым сим»! Чредой проходят они перед нами, серенькие, как сера наша жизнь, простые умом и сердцем, с невеликими радостями и тяжелыми страданиями; их мирок ограничен и тесен, но полон жизни, и в последней, как ни мелочна она бывает, есть свой смысл и своя поэзия; даже пошлая сторона такой жизни заслуживает внимания: она представляет явление, в такой же мере естественное и законное, как и все то, чем живем мы сами. Пирушка немцев-ремесленников и пьяный бред гробовщика – тоже жизнь, без которой картина нашего общества была бы неполна; а горе отца, покинутого обольщенною дочерью, ничуть не меньше оттого, что этот отец – бедный станционный смотритель! Прав был поэтому А. Григорьев, когда в «Гробовщике» видел зерно всех наших позднейших отношений к т. н. низшим слоям жизни, а в «Станционном смотрителе» – зерно всей натуральной школы[618]. И Тихонравов много позднее повторил, что из школы автора «Повестей Белкина» и «Летописи села Горюхина» вышел Гоголь[619].
Таким образом, не за одно только общее облагораживающее влияние своей поэзии, не за отдельные эпиграммы и оды Пушкин мог написать в «Памятнике» известные слова, а за целое направление, глубокое, близкое нам и поныне. Вот почему и память Пушкина должна быть равно дорога всем, будут ли то поклонники чистого искусства или печальники горя народного, ибо
Отношение к Пушкину русской критики с 1820 года до столетнего юбилея 1899 года
П.В. Владимиров
Едва ли найдется другое имя писателя в русской словесности, которое бы так тесно было связано с научным изучением истории русской литературы, русской поэзии, русской критики, как имя А.С. Пушкина. Современник знаменитых русских критиков, Надеждина, Полевого, Белинского, великий русский поэт сам принимал деятельное участие в русской критике, в русской журналистике, особенно в течение 30-х годов. Без сомнения, критическое направление Пушкина выразилось не только в его заметках, составляющих видную часть его произведений, дошедших хотя бы и в рукописях; но и в его беседах с писателями 1820-х и 1830-х годов. К мнениям поэта прислушивались и писатели пушкинской школы, между прочим издававшие «Литературную газету» 1830–1831 годов, и Гоголь, и Белинский. Последний создал первый труд по истории русской поэзии на основании сравнительного изучения Пушкина и русских писателей XVIII–XIX веков. Произведения Пушкина сделались мерилом новых требований от русской литературы. Критика, признав художественное и общественное значение за сочинениями А.С. Пушкина, тем самым указала на их высоту достоинства в области воспроизведения русской жизни, русской истории и на самые приемы обращения с русским словом. Как ни изменялись взгляды русской критики, Пушкин оставался художником русского слова, поэтом в совершеннейшей форме и давал материалы для злобы дня. Поэтому переглядеть критические статьи и более или менее крупные труды, посвященные изучению А.С. Пушкина, представляет интерес, вызываемый настоящим воспоминанием об истекшем столетии со дня рождения величайшего русского поэта.
В «Вестнике Европы», издававшемся в Москве с перерывами Каченовским, впервые появились стихотворения А.С. Пушкина (1814 год); в этом же журнале в 1820 году впервые появились жестокие нападки на первое крупное произведение Пушкина – поэму «Руслан и Людмила» (СПб., 1820 г., 142 стр. и в журнале «Сын Отечества» 1820 г. № 15, 16 и 38). «Московский журнал», основанный Карамзиным, посвящал большое внимание вопросам русской истории. Поэтому даже «Освобожденная Москва» Волкова, в 10 песнях, 1820 года, в стиле Хераскова, подверглась обширному разбору. В области русской поэзии обращали на себя внимание «Двенадцать спящих дев» Жуковского 1817 года и «Древние российские стихотворения» (Кирши Данилова), изданные в 1818 году Калайдовичем. Критик «Вестника Европы», поклонник русских поэтов XVIII века, начиная с Ломоносова, последователь ложноклассической теории, восстал против новых явлений, связанных с балладами Жуковского, выбравши слабых его подражателей, против песен Кирши Данилова, связавши его имя с новым поэтом Пушкиным. Главные нападения критики направлены на народные выражения поэмы «Руслан и Людмила», который защитник «наших стариков» признавал дикими, ужасными, отвратительными для вкуса просвещенного человека. Эти нападения старого Аристарха были замечены, и в «Сыне Отечества» явилась антикритика в защиту «новейших преобразователей», сочинения которых сравнивались, с одной стороны, с «Одиссеей», «Роландом», «Обероном», с другой – с «Душенькой» Богдановича. Критик «Вестника Европы» уступил в новом ответе в пользу Карамзина, Жуковского, но к «неизвестному поэту Пушкину» отнесся с прежним раздражением.
Между тем и в Петербурге нашлись хулители «Руслана и Людмилы» в «Невском зрителе» 1820 года. Защитник правдоподобия в поэмах и нравственности в литературе, критик «Невского зрителя», нашел предмет, выбранный Пушкиным для поэмы, ничтожным, как подражание невероятным сказочным чудесам, как отступление от русской истории и русских народных преданий, хотя и похвалил за красоту некоторых стихов. Это были две «тяжкие» (по выражению Крылова, см. примечание Пушкина к «Руслану и Людмиле») критики, выставившие мужицкую грубость и безнравственность, даже более, поэмы молодого поэта: «Он (заметил критик «Невского зрителя») между необыкновенными героями своей поэмы поместил и историческое лицо: Великого Князя Владимира – просветителя России. Всякий Русский, всякий христианин при одном имени его исполняется чувством благоговения. Впрочем, хорошо, что он показывается только в первой и последней песнях поэмы». Очевидно, «новейшие преобразователи» русской литературы должны были вступиться за Пушкина. И вот в «Сыне Отечества» 1820 года появляется обширный разбор «Руслана и Людмилы», подписанный буквой В., но, несомненно, принадлежащий Воейкову, как отметил сам поэт в 1828 году в предисловии ко 2-му изданию «Руслана и Людмилы»: «При ее появлении в 1820 г. тогдашние журналы наполнились критиками более или менее снисходительными; самая пространная писана г. Воейковым и помещена в «Сыне Отечества». Воейков изложил содержание поэмы по отдельным песням, разобрал характеры действующих лиц, остановился на красотах изложения, выражений и ограничился немногими упреками в отступлениях «Руслана и Людмилы» от эпопей, оговоривши ее ближайшее отношение к поэмам романтическим, шуточным, волшебным, богатырским. Защитник Пушкина, указавший его «почтенное место между первоклассными отечественными нашими писателями» за «лебединое перо поэта», за кисть художника, вызвал в Пушкине, находившемся в это время в Киевской губернии, некоторое неудовольствие, может быть за обвинение в безнравственности и за следующее замечание: «Прелестные картины на самом узком холсте, разборчивый вкус, тонкая, веселая, острая шутка; но всего удивительнее то, что сочинитель сей Поэмы не имеет еще двадцати пяти лет от рождения!» Пушкин начал с этого замечания свое предисловие ко 2-му изданию «Руслана и Людмилы»: «Автору было двадцать лет от роду, когда кончил он «Руслана и Людмилу». Пушкин в письме к Гнедичу 1820 года искал уже защиты от более «умных» критиков, находя своих критиков или «тяжкими», или «благонамеренными» (II, 199)[620]. Собственно говоря, Воейков кое в чем согласился и с мнением старинных Аристархов, и в «Сыне Отечества» 1820 года нашелся новый защитник Пушкина, упрекнувший Воейкова за указания «грешных и мужицких» стихов в «Руслане и Людмиле». Существует мнение, что эта новая защита сделана самим А.В. Воейковым, под псевдонимом П. Б-ва (VI, 12, примеч. 5), сославшимся уже на лорда Байрона. Не была ли эта критика вызвана друзьями Пушкина, если принять во внимание заключение статьи Воейкова: «Отдавая полную справедливость отличному дарованию Пушкина, сего юного гиганта в словесности нашей, мы, однако, уверены, что основательный разбор его поэмы, поясненный светом истинной критики, был бы полезен и занимателен. Мы желаем только, чтобы труд сей на себя принял писатель: опытнее, ученее и учтивее г-на В.».