Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 69)

Откровение это приносит с собой чувство полного доверия ко всему, совершающемуся с нами. Царство внутри нас. Каждый день — день Суда, но при этом мы ничего не узнаем о целях вечности, не представляем себе общей схемы целого. Астроном сокращает ряд гигантских чисел, увеличивая единицу измерения; так и мы подавляющую нас множественность вещей можем свести к тому единству, к которому стремимся.

С тех пор, как я познал это откровение, оно стало моим духовным хлебом. В моей первой печатной статье о нём я писал: „Мир уже не кажется мне таким чуждым и странным, каким меня приучили его считать”.

С презрением покинув окутанные душными и грозными облаками крепости, из-за которых ещё так недавно грохотали громы Иеговы, я, как серая чайка, вздымаюсь навстречу сгущающейся ночи и бесстрашным взглядом окидываю мрачные пространства. И теперь, после двадцати семи лет таких переживаний, крылья мои поседели, но мои глаза по-прежнему бесстрашно смотрят вперёд, когда я снова и с большей силой, чем прежде, говорю то, что говорил прежде. Я постиг смысл существования, тот истинный центр вселенной, который одновременно приносит и восторг, и покой человеческой душе, и которому язык рассудка дал название анестезического откровения".

Я прибавлю, — говорит проф. Джемс, — ещё любопытный случай откровения, обусловленного наркозом. Вот что пишет одна интеллигентная женщина о том, что с ней было под влиянием эфира, который она вдыхала, готовясь к операции.

"Я спрашивала себя, не в тюрьме ли я, не подвергают ли меня пыткам? Я припомнила выражение „страдание — путь к спасению”. Но перед тем, что я испытала, выражение это настолько показалось мне слабым, что я вскрикнула громко: „Страдание само по себе уже есть познание”. После этого наступил обморок. За несколько секунд перед тем, как я проснулась, мне приснился потрясающий и необыкновенно отчётливый сон, который очень трудно описать.

Кто-то необъятно могущественный шёл по небу, и нога его была на молнии, как колесо на рельсах: это была его дорога. Молния же состояла из бесчисленного количества человеческих душ, теснящихся одна к другой, и я была также среди них. Это Существо двигалось по прямой линии, и каждая точка этой светящейся линии становилась сознательной на миг для того, чтобы свершалось Его движение. Я почувствовала себя под ногой Божией; раздавливая меня, Он как бы покупал ценою моей боли своё существование. Я также заметила, что Он старался всей силой своего могущества изменить направление, согнуть линию молнии, на которую Он опирался, в ту сторону, куда он хотел идти. Чувствуя себя бессильной к сопротивлению, я поняла, что Он сделает то, что хочет. Он согнул меня, и угол, который при этом образовался, был моим страданием, страданием таким острым, какого я никогда ещё не испытывала, на вершине которого — когда Бог проходил надо мной — я прозрела.

В ту минуту я поняла такие вещи, которые теперь забыла и которые нельзя припомнить, не перешагнув порога безумия. Угол был тупой, и у меня осталось впечатление, когда я проснулась, что если бы он был прямой или острый, я бы страдала и „видела” ещё больше и, без сомнения, умерла бы от этого.

Он прошёл, и сознание вернулось ко мне. В тот миг вся моя жизнь встала передо мной до самых маленьких огорчений, и я поняла всё. Вот она цель, к которой все стремятся, вот та частица дела, которую все они выполняют.

Я не видела Божьего замысла, я видела только его усилия и его беспощадность по отношению к людям. Он не думал обо мне… как не думают о боли дробинки, когда стреляют из ружья. Тем не менее моё первое чувство, какое было у меня после пробуждения, вылилось словами, какие я произнесла в слезах: „Господи, я недостойна”, так как я действительно поднялась на такую высоту, какой не была достойна. Для меня стало ясно, что за эти полчаса я служила Богу более действенным образом, чем когда бы то ни было, и как я даже не смела раньше мечтать. Через меня он свершил нечто — что именно и по отношению к кому, не знаю — употребив на это всё страдание, на какое я была способна.

В то время, как я приходила в сознание, я спрашивала себя, почему в момент такого глубокого прозрения я ничего не увидели из того, что верующие называют любовью Божьей, а только одну беспощадность. Тогда я услышала ответ, который сразу поняла: „Познание и Любовь — одно, а страдание [есть] мера их”. Я привожу слова эти в том виде, в каком они для меня прозвучали. После этого я окончательно вернулась в действительность, в мир, который казался сном рядом с реальностью того, где я только что была…"

Сайсмондс, — о котором упоминает Джемс, — рассказывает об интересном мистическом опыте, пережитом под действием хлороформа:

Когда исчезли ощущения удушья, я почувствовал себя в состоянии забытья. Потом, как бы в проблесках молнии, являлось отчётливым видением всё, происходившее вокруг меня, но при полном отсутствии чувства осязания. Я думал, что я на волосок от смерти. И вдруг вспыхнуло в душе осознание Бога. Он снизошёл на меня. Он управлял мною во всей ярко ощутимой реальности Своей. Он хлынул на меня потоком света… Я не могу описать радости, какую тогда пережил. По мере того, как с пробуждением возвращалось моё обычное отношение к миру, это чувство нового отношения к Богу рассеялось. Я сорвался с моего кресла и застонал: „Это слишком ужасно, слишком, слишком ужасно”. Для меня невыносимо было это разочарование. Проснувшись, я увидел перед собою двух испуганных хирургов и закричал им: „Почему вы не убили меня? Почему не дали мне умереть?”

… [и т.п.]»

* * *

Анестезические состояния очень близки к тем странным моментам, которые переживаются эпилептиками во время припадков. Художественное описание эпилептических состояний мы находим у Достоевского в «Идиоте» (с. 240, СПб., 1894 г.).

Он задумался между прочим о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень, почти пред самым припадком, когда вдруг воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся, как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной гармонической радости и надежды.

… Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе, что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия», не что иное, как болезнь… И однако же, он всё-таки дошёл, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода. «Что же в том, что это болезнь? — решил он. — Наконец, какое до того дело, что это напряжение ненормально, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже. в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, даёт неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, веры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?» Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя ещё слишком слабыми. В том же, что это действительно «красота и молитва», что это действительно «высший синтез жизни», в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить… Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилием самосознания, если бы надо было выразить это состояние одним словом — самосознания и в то же время самоощущения, в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент перед припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!» — то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни… Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе, что эта секунда по беспредельному счастью, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни.

«В этот момент, — как говорил он однажды Рогожину в Москве… — в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет». «Вероятно, — прибавил он, улыбаясь, — это та самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы».

* * *

Наркоз или эпилепсия совсем не необходимые условия мистических состояний у обыкновенных людей.

«В некоторых условиях окружающей нас природы кроется особая власть, [что и] вызывает подобные мистические состояния», — говорит Джемс.

Правильнее было бы сказать, что во всех условиях окружающей нас природы кроется эта власть. Перемена времён года — первый снег, начало весны, дождливые и тёплые летние дни, запах осени — будят в нас странные «настроения», которых мы сами не понимаем. Иногда эти настроения усиливаются и доходят до ощущения полной слитности с природой. У каждого человека есть свои моменты, которые на него действуют сильнее. На некоторых мистически действует гроза, на других восход солнца, третьих точно гипнотизирует и втягивает в себя море, четвёртых поглощает, заполняет и подчиняет себе лес, пятым бесконечно много говорят и притягивают их к себе скалы, шестые подчинены огню. Голос пола, влияние женщины на мужчину и мужчины на женщину заключает в себе много этого мистического ощущения природы, которое даётся лесом, степью, морем…