Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 52)

Психология обыкновенного разговорного языка хорошо знает, что злоба, ненависть, гнев, ревность — ослепляют человека, затемняют его рассудок; она знает, что страх сводит с ума и пр., и пр.

Но кроме этого, мы знаем, что каждая эмоция может служить и знанию, и незнанию.

Возьмём такую ценную и способную на очень высокую эволюцию эмоцию, как наслаждение деятельностью. Эта эмоция является могучим двигателем культуры, служит совершенствованию жизни и выработке всех высших способностей человека. Но она же является причиной бесконечного количества заблуждений и faux pas [(фр., ошибок)] человечества, за которые ему приходится после очень горько расплачиваться. В увлечении деятельностью человек склонен очень легко забывать цель, ради которой он начал действовать; принимать за цель саму деятельность; и ради сохранения деятельности жертвовать целью. Это особенно ярко видно в действенности различных духовных течений. Отправившись в одном направлении, человек, сам не замечая того, поворачивает в обратное и очень часто идёт в бездну, думая, что он поднимается на высоты.

Нет ничего противоречивее, парадоксальнее человека, увлекшегося деятельностью. Мы просто привыкли к «человеку», и нас не поражают, как курьёзы, удивительные извращения, к каким он приходит.

Насилия во имя свободы. Насилия во имя любви. Проповедь христианства с мечом в руке. Костры инквизиции во славу Бога милосердия. Насилия над свободой мысли и слова со стороны служителей религии. Всё это такие воплощённые абсурды, на какие способно только человечество, благодаря своей странной двойственности[21].

Правильное понимание морали в значительной степени может предохранить нас от подобных извращений мысли. В нашей жизни вообще очень мало морали. Европейская культура пошла путём интеллектуального развития. Интеллект изобретал и устраивал, не думая о моральном значении своей деятельности. Поэтому и получилось такое положение, что венцом европейской культуры явились «дредноуты».

Многие думают так, и многие в силу этого отрицательно относятся ко всей культуре. Но это тоже несправедливо. Кроме дредноутов европейская мысль создала очень много нужного и ценного, облегчающего жизнь. Выработка принципов свободы и права; хотя номинальное — уничтожение рабства; во многих областях победа над враждебной человеку природой; средства распространения мысли, печать; чудеса современной медицины и хирургии — всё это, несомненно, реальные завоевания. И с ними нельзя не считаться. Но в них нет морали. Европейский культурный человек одинаково легко изобретает пулемёт и новый хирургический аппарат. Европейская культура начиналась от жизни дикаря, как будто взяв эту жизнь за образец и начав развивать все её стороны, совершенно не думая об их моральном значении. Дикарь разбивал своему врагу голову простой дубиной. У нас для этого изобретены очень сложные приспособления, дающие возможность сразу разбивать целые сотни и тысячи голов. Поэтому и получается такая вещь, что летание по воздуху, о котором люди мечтали целые тысячелетия, наконец достигнутое, применяется прежде всего для целей войны.

Мораль, это есть согласование или необходимость согласования всех сторон жизни с высшими эмоциями и высшими постижениями интеллекта. С этой точки зрения понятно, почему раньше [было] сказано, что мораль есть форма эстетики. Эстетика — чувство красоты, есть ощущение отношения частей к целому, потребность известного гармонического отношения. И то же самое есть мораль. Не моральны действия, мысли и чувства, которые не согласованы, не гармоничны с высшим пониманием и высшим ощущением, доступным человеку. Введение морали в нашу жизнь сделало бы её менее парадоксальной, менее противоречивой, более логической и, главное, более цивилизованной. Потому что теперь нашу знаменитую цивилизацию очень сильно компрометируют «дредноуты», т. е. войны, всё с ними связанное, и многое из «мирной» жизни — вроде смертной казни, тюрем и т. п.

Мораль или моральная эстетика в таком смысле, как здесь указано, нам необходима. Без неё мы чересчур легко забываем, что слово всё-таки имеет некоторое отношение к делу. Мы очень многим интересуемся, во многое входим, но почему-то совершенно не замечаем несоответствия между нашей духовной жизнью и нашей жизнью на земле. У нас образуются две жизни. В одной мы необыкновенно строги к себе, анализируем тщательно всякую идею, прежде чем высказаться о ней; в другой мы, наоборот, чрезвычайно легко допускаем всякие компромиссы, чрезвычайно легко не замечаем того, чего не хотим заметить. И мы примиряемся с этим разделением. Мы как будто даже не находим нужным проводить реально в жизни наши высшие идеи, почти возводим в принцип несмешение «реального» с «духовным». В результате этого получаются все безобразия современной жизни — вся бесконечная фальсификация нашей жизни — фальсификация печати, искусства, театра, науки, политики; фальсификация, в которой мы задыхаемся, как в вонючем болоте, но которую мы сами же создаём, потому что мы же и никто другой являемся слугами и данниками этой фальсификации. У нас нет сознания необходимости проводить наши идеи в жизнь, проводить их в нашей ежедневной деятельности, и мы допускаем возможность, чтобы эта деятельность шла в разрез с нашими духовными исканиями по одному из выработавшихся шаблонов, вред которых мы сознаём, но за которые каждый из нас в отдельности не считает себя ответственным, потому что не он сам их создал. У нас нет чувства личной ответственности, нет смелости, и нет даже сознания их необходимости. Это всё было бы очень печально и безысходно печально, если бы понятие «мы» было действительно так несомненно. В действительности правильность самого термина «мы» подлежит большому сомнению. Огромное большинство населения земного шара занято в сущности тем, что разрушает, искажает и фальсифицирует идеи меньшинства. Своих идей у большинства нет. Понять идеи меньшинства оно не в состоянии и, предоставленное само себе, оно неизбежно должно искажать и разрушать. Представьте себе зверинец, полный обезьян. Среди зверинца работает человек. Обезьяны наблюдают его движения и стараются подражать ему. Но они могут подражать только внешним движениям; смысл и цель этих движений скрыты от них. Поэтому их действия будут иметь совсем другой результат. И если обезьяны выйдут из клетки и доберутся до настоящих инструментов, то они разрушат, может быть, всю работу человека и причинят очень много вреда самим себе. Но они никогда и ничего не будут в состоянии создать. Поэтому человек сделает большую ошибку, если будет говорить об их «работе» и о них — «мы». Созидание и разрушение — правильнее, способность к созиданию или способность только к разрушению — вот два главных признака двух типов или двух рас людей.

Мораль нам необходима. Только смотря с точки зрения морали можно безошибочно отделить работу человека от работы обезьян. Но в то же время нигде так легко не создаются заблуждения, как в области морали. Увлекаясь своей нравственностью и нравственной проповедью, человек забывает цель нравственного совершенствования, забывает, что цель в познании. Он начинает видеть цель в самой нравственности. Тогда происходит априорное разделение эмоций на хорошие и нехорошие, «нравственные» и «безнравственные». Вместе с тем окончательно теряется правильное понимание цели и значения эмоций. Человек увлекается своей «хорошестью». Ему хочется, чтобы все другие были такими же «хорошими», как он, или как далёкий, поставленный им самому себе идеал. Является наслаждение моралью ради морали или моральный спорт — упражнение в морали ради морали. Это останавливает всякую мысль. Человек начинает всего бояться. Во всём, во всех проявлениях жизни, ему начинает чудиться что-то «безнравственное», могущее низвести его или других с той высоты, на которую они поднялись или могут подняться. У него развивается необыкновенно подозрительное отношение к чужой нравственности. В пылу прозелитизма, желая распространять свои нравственные взгляды, он начинает уже определённо враждебно относиться ко всему, несогласному с его нравственностью. Это уже всё «чёрное» в его глазах. Начав с полной свободы, он очень легко, несколькими компромиссами, убеждает себя в необходимости бороться со свободой. Он уже начинает допускать известную цензуру мысли. Свободное выражение мнений, противоположных его собственным, кажется ему уже недопустимым. Всё это может делаться с самыми лучшими намерениями. Но конец этого нам хорошо известен. Примером может служить современное «теософическое» движение, в котором морализм приводит к явным извращениям мысли (см. выше).

Нет тирании ожесточённее тирании морали. Всё приносится ей в жертву. И, конечно, нет ничего более ослепляющего, чем такая тирания, чем такая «мораль».

И тем не менее человечеству нужна мораль, только совсем другая, такая, которая основывалась бы на реальных данных высшего познания. Человечество её страстно ищет и, может быть, найдёт. Тогда на почве этой новой морали произойдёт великое разделение и те немногие, которые будут в состоянии ей следовать, начнут управлять другими или уйдут совсем. Во всяком случае благодаря новой морали и тем силам, какие она принесёт, исчезнет противоречивость жизни и двуногие животные, составляющие большинство человечества, не будут иметь возможности позировать дальше в качестве людей.