Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 49)

Фехнер сравнивает наши индивидуальные личности с органами чувств Земли. Мы вносим каждый своё в её душевную жизнь… И она поглощает наши восприятия своей широкой сферой знания и комбинирует их с другими имеющимися там данными. Причём раз внесённое уже остаётся в ней навсегда и входит в новые соотношения.

Эти идеи Фехнера изложены в его книге «Zendavesta».

Я привёл такую длинную выдержку из книги проф. Джемса для того, чтобы показать, что идеи одушевлённости и сознательности мира совсем не являются новыми или парадоксальными. Это естественная и логическая необходимость, вытекающая из более широкого взгляда на мир, чем тот взгляд, который мы обыкновенно позволяем себе иметь.

Логически мы должны или признать жизнь и сознание во всём, во всей «мёртвой природе», или отрицать их совершенно даже в самих себе.

ГЛАВА XVIII

Смысл жизни — это вечная тема людских размышлений. Все философские системы, все религиозные учения стремятся найти и дать людям ответ на этот вопрос. Одни говорят, что смысл жизни в служении, в отдавании себя, в самопожертвовании, в жертве всем, даже жизнью. Другие говорят, что смысл жизни в наслаждении ею «в ожидании конечного ужаса смерти». Одни говорят, что смысл жизни — это совершенствование и созидание себе лучшего будущего за гробом или в будущих жизнях. Другие говорят, что смысл в приближении к небытию. Третьи, что смысл в совершенствовании расы, в «устроении жизни на земле». Четвёртые отрицают всякую возможность искать смысл.

Недостаток всех этих объяснений заключается в том, что все они пытаются найти смысл жизни вне её самой — или в будущем человечества, или в проблематическом существовании за гробом, или в эволюции Ego путём долгих последовательных перевоплощений — вообще в чем-нибудь вне настоящей жизни человека. Но если вместо того, чтобы размышлять, люди просто посмотрят вокруг себя, то они увидят, что в действительности смысл жизни совсем не так тёмен. Он заключается в познании. Вся жизнь, всеми её фактами, событиями и случайностями, волнениями и влечениями всегда приводит нас к познанию чего-нибудь. Весь жизненный опыт есть познание. Самая сильная эмоция человека — это стремление к неизвестному. Даже в любви самое сильное влечение, которому приносится в жертву всё остальное, это влечение к неизвестному, к новому — любопытство.

Персидский поэт-философ Аль-Газали говорит:

Высшая функция души человека есть восприятия истины.[20]

В самом начале этой книги были признаны существующими сознание и мир; Я и не-Я. Мир — это всё, что существует. Сознание можно определить как реализацию существования.

Я реализует своё существование и существование мира, часть которого оно составляет. Отношение к себе самому и к миру называется познанием. Расширение и углубление отношения к себе и к миру есть расширение познания.

Все душевные свойства человека, все элементы его сознания — ощущения, представления, понятия, идеи, суждения, умозаключения, чувствования, эмоции, даже творчество — это всё орудия познания, которыми располагает Я.

Чувствования, начиная с простых эмоций до самых высших, [таких] как эстетическое, религиозное, моральное, и творчество — от творчества дикаря, делающего себе каменный топор, до творчества Бетховена — это именно орудия познания. Только нашему узкому человеческому взгляду кажется, что они служат другим целям: охранению жизни, созиданию чего-то или наслаждению. В действительности это всё служит познанию.

Эволюционисты, последователи Дарвина, скажут, что борьба за существование и отбор наиболее приспособленных создали ум и чувство современного человека; что ум и чувство служат жизни, охраняют жизнь отдельного индивидуума и вида; и что вне этого, сами по себе, они смысла не имеют. Но на это можно возразить то же самое, что говорилось раньше против идеи механичности Вселенной. Именно, если существует сознание, то не существует ничего, кроме сознания. Борьба за существование и отбор наиболее приспособленных, если они действительно играют такую роль в созидании жизни, тоже являются не случайностями, а продуктами сознания; какого — мы не знаем. И служат, как и всё, познанию.

Но мы не реализуем [эту идею], не видим присутствия сознания в законах природы. Это происходит потому, что мы изучаем всегда не целое, а часть, и не видим сознания, принадлежащего целому. Изучая мизинец человека, мы не можем видеть сознания человека. И то же самое [можно сказать] по отношению к природе. Мы всегда изучаем мизинец природы. Если мы реализуем эту идею, мы поймём, что всякая жизнь есть проявление части какого-то сознающего себя целого.

Для того, чтобы постигнуть сознание целого, нужно понять характер целого. Сознание есть функция целого. Так функция человека есть [его] сознание. Но, не поняв «человека» как целого, нельзя понять его сознания.

Для того, чтобы понять, что такое наше сознание, нужно выяснить наше отношение к жизни.

В главе VI была сделана попытка, очень искусственная, основанная на аналогии с миром воображаемых двумерных существ, определить жизнь как движение в сфере высшей сравнительно с данной. С этой точки зрения всякая отдельная жизнь есть как бы проявление в нашей сфере части одного из сознаний другой сферы. Эти сознания как будто заглядывают к нам в этих [своих] жизнях, которые мы видим. «Когда умирает человек, закрывается один глаз Вселенной, — говорит Фехнер. — Каждая отдельная человеческая жизнь есть момент сознания большого существа, которое живёт в нас. Каждая отдельная жизнь дерева есть момент сознания существа, жизнь которого составляется из жизней деревьев. Сознания этих высших существ не существуют отдельно от низших жизней. Это две стороны одного и того же. Каждое одно человеческое сознание в каком-нибудь другом разрезе мира может давать иллюзию многих жизней».

Это очень трудно иллюстрировать примером. Но если мы возьмём спираль Хинтона, проходящую через плоскость, и точку, бегающую кругами по плоскости (см. рис. 2), и предположим, что спираль есть сознание, то движущаяся точка пересечения спирали с плоскостью будет жизнью. Этот пример ясно рисует отношение сознания и жизни.

Жизнь и сознание в наших глазах различны и отдельны друг от друга, потому что мы не умеем смотреть, не умеем видеть. А это, в свою очередь, зависит от того, что нам очень трудно выйти из рамок наших делений. Мы видим жизнь дерева, [одного] этого дерева. И если нам говорят о том, что жизнь дерева есть проявление сознания, то мы понимаем это так, что жизнь этого дерева есть проявление сознания [только одного] этого дерева. Но это, конечно, абсурд, являющийся результатом «трёхмерного мышления», «эвклидова ума». Жизнь этого дерева есть проявление сознания вида, или семейства, или, может быть, сознания всего растительного царства.

Подобно этому наши отдельные жизни есть проявления какого-то большого сознания. Доказательство этому мы находим в том, что наши жизни не имеют никакого другого смысла, кроме совершаемого нами познавания. И мыслящий человек только тогда перестаёт мучительно ощущать отсутствие смысла в жизни, когда он реализует это и начинает сознательно стремиться к тому же, к чему раньше шёл бессознательно.

Причём это познавание, составляющее нашу функцию в мире, совершается не только умом, но всем нашим организмом, всем телом, всей жизнью; и всей жизнью человеческого общества, его организациями, учреждениями, всей культурой и всей цивилизацией.

И мы познаём то, чего заслуживаем.

* * *

Если мы скажем относительно интеллектуальной стороны человека, что она имеет целью познание, это не вызовет сомнений. Все согласны, что интеллект человека со всеми подчинёнными ему функциями имеет целью познание. Но относительно эмоций: радости, горя, гнева, страха, любви, ненависти, гордости, сострадания, ревности; относительно чувства красоты, эстетического наслаждения и художественного творчества; относительно морального чувства; относительно всех религиозных эмоций: веры, надежды, благоговения и пр., и пр. — относительно всей человеческой деятельности — дело не так ясно. Мы обыкновенно не видим, что все эмоции и вся человеческая деятельность служат познанию. Каким образом страх или любовь, или работа служат познанию? Нам кажется, что эмоциями мы чувствуем, работой — создаём. Чувствование и создание кажутся нам чем-то отличным от познания. Относительно работы, творчества, созидания мы скорее склонны думать, что они требуют познания, и если служат ему, то только косвенно. Точно так же непонятно для нас, каким образом служат познанию религиозные эмоции.

Обыкновенно эмоциональное противопоставляется интеллектуальному; «сердце» противопоставляется «уму». С одной стороны ставят «холодный ум» или интеллект, а с другой стороны — чувства, эмоции, художественное наслаждение, и затем опять отдельно — нравственное чувство, религиозное чувство, «духовность».

Недоразумение здесь лежит в понимании слов интеллект и эмоция.

Между интеллектом и эмоцией нет резкого различия. Интеллект, взятый в целом, тоже есть эмоция. Но в обыкновенном разговорном языке и в «разговорной психологии» ум противопоставляется чувству; дальше в качестве отдельной и самостоятельной способности ставится воля; моралисты совершенно отдельно ставят нравственное чувство; люди религиозные отдельно ставят духовность или веру.