Петр Сойфер – Зазеркалье (страница 2)

Мама ушла из комнаты. Но мама внутри – осталась.

И именно эта внутренняя мама будет определять, как ребёнок переживает одиночество, ожидание, тревогу разлуки. Именно она – а не реальная женщина, которая в соседней комнате – станет первым жителем внутреннего мира. Первым обитателем того пространства, которое мы будем исследовать на протяжении всей этой книги.

Глава вторая. Население Зазеркалья

Теория объектных отношений и первые образы

Сцена

Антону четыре года. Он сидит на полу и разговаривает со своим плюшевым медведем – сердито, напористо, явно воспроизводя чей-то голос. "Я же сказал – убери игрушки. Сказал – убери. Ну всё, тогда без мультиков". Медведь молчит, как и положено медведю. Антон вздыхает, берёт его за лапу и говорит уже другим голосом, тихим: "Ладно. Потом уберёшь".

Мать наблюдает из коридора и улыбается: смешно, как дети копируют взрослых.

Но происходящее – не копирование. Антон не копирует отца. Он его переваривает.

В этой сцене с медведем совершается тихая, невидимая, грандиозная работа: ребёнок берёт реального человека из внешнего мира и превращает его в структуру внутри себя. Структуру, которая будет жить в нём десятилетиями – и которая, возможно, однажды заговорит его собственным голосом, когда он сам станет отцом.

Теория объектных отношений – это попытка описать именно этот процесс. И она остаётся одной из самых точных карт внутреннего мира, которые нам удалось составить.

Почему "объект" – и что это вообще значит

Термин сбивает с толку. В психоанализе "объект" – это не вещь. Это любой человек или его часть, на которую направлено влечение или эмоциональное отношение. Мать – объект. Отец – объект. Грудь матери – объект, причём в теории Кляйн – первый и важнейший.

Такая терминология возникла не из желания обезличить людей. Она отражает реальность: младенец поначалу не воспринимает мать как целостную личность со своей внутренней жизнью, историей, усталостью и мечтами. Он воспринимает её функционально – как источник тепла, питания, успокоения или, напротив, фрустрации и боли. И его психика работает с этими функциями раньше, чем научится работать с личностью.

Слово "отношения" в названии теории – ключевое. Психика формируется не сама по себе и не под влиянием безликих "факторов среды". Она формируется в отношениях с конкретными людьми – и эти отношения оставляют внутри нас не просто воспоминания, а живые структуры, которые продолжают эти отношения воспроизводить.

Говоря языком этой книги: первые объектные отношения – это строительные леса внутреннего мира.

Мелани Кляйн: мир, разделённый надвое

Мелани Кляйн работала с детьми в те годы, когда никто ещё не считал психоанализ подходящим инструментом для работы с маленькими пациентами. Она наблюдала их игру, слушала их фантазии – и пришла к выводам, которые поначалу показались коллегам чрезмерными, а потом оказались пророческими.

Её главное открытие касается самого раннего периода жизни – первых недель и месяцев. Кляйн назвала его параноидно-шизоидной позицией – термин пугающий, но описывающий совершенно нормальный и универсальный этап развития.

Суть проста: младенец не может удерживать в психике противоречие. Грудь, которая приносит молоко и тепло – хорошая. Грудь, которая не появляется, когда он голоден, или исчезает раньше времени – плохая. Психика ещё не умеет сказать: "это один и тот же объект, который иногда даёт, а иногда не даёт". Вместо этого она делает проще и безопаснее: расщепляет. Есть абсолютно хорошая грудь и абсолютно плохая. Добрая мама и злая мама. Идеальный мир и мир угрозы.

Это расщепление – не патология. Это первый способ организовать хаотичный опыт. Разделить мир на "безопасное" и "опасное" – это нейробиологически древняя стратегия, которая работает задолго до того, как кора мозга научится нюансировать.

Но Кляйн описала и следующий шаг – то, что она назвала депрессивной позицией. Примерно к четвёртому-шестому месяцу жизни ребёнок начинает понимать нечто важное: хорошая мама и плохая мама – это один человек. Мама, которую он любит, и мама, которую он в фантазии "атаковал" своей злостью, когда она не приходила – одна и та же женщина.

Это открытие – маленькая трагедия. Первая встреча с амбивалентностью. Первое переживание вины: я злился на того, кого люблю. И первое переживание заботы о другом: надо беречь маму, потому что она ценна – даже когда я на неё сержусь.

Кляйн называла способность выносить эту амбивалентность признаком психологической зрелости. И она была права: многие взрослые люди так и не достигают этой позиции полностью. Они продолжают расщеплять – делить людей на абсолютно хороших и абсолютно плохих, влюбляться без остатка и ненавидеть без пощады, идеализировать – и обрушиваться в разочарование.

Во внутреннем мире таких людей живут не сложные, противоречивые образы реальных людей – а герои и злодеи.

Рональд Фэйрберн: я ищу не удовольствие – я ищу тебя

Шотландский психоаналитик Рональд Фэйрберн сделал шаг, который поначалу казался ересью в рамках классического фрейдистского мышления. Фрейд полагал, что главный двигатель психики – это влечение к удовольствию, а объекты нужны нам лишь как средство его получить. Фэйрберн возразил: нет. Психика с самого начала ориентирована не на удовольствие – а на отношения. Мы ищем не удовлетворения потребности, мы ищем контакта с другим человеком.

Это разграничение имеет огромные последствия для понимания внутреннего мира образов.

Если Фрейд прав, то внутренние образы других людей – это просто следы опыта получения или неполучения удовольствия. Если прав Фэйрберн – то эти образы являются самостоятельной ценностью. Человек держится за внутренний образ плохой матери не потому, что мазохист, а потому что любой образ матери лучше, чем её отсутствие. Лучше иметь внутри себя тревожную, критикующую маму, чем не иметь ничего.

Именно этим объясняется один из самых парадоксальных клинических феноменов: люди, выросшие в дисфункциональных семьях, нередко воспроизводят те же отношения во взрослой жизни – не потому что "привыкли к плохому", а потому что их внутреннее пространство населено именно этими образами. Они знакомы. Они предсказуемы. Они – дом, каким бы неуютным этот дом ни был.

Фэйрберн описал, как психика справляется с "плохим объектом" – с родителем, который причиняет боль, отвергает, пугает. Психика не выбрасывает этот образ. Она его интернализирует – берёт внутрь – и там расщепляет на части, пытаясь сохранить хоть что-то хорошее. Одна часть образа становится "возбуждающим объектом" – тем, что обещает любовь и никогда не даёт её в полной мере. Другая – "отвергающим объектом", источником внутренней критики и унижения.

И вот здесь возникает нечто принципиально важное: эти интернализированные образы начинают разговаривать. Внутренний критикующий голос – это не абстракция. Это чаще всего вполне конкретный человек из прошлого, чей образ поселился внутри и продолжает произносить те же слова, что произносил когда-то вслух.

Внутренний мир – не тихое место.

Винникотт: переходный объект и первое творчество

Если Кляйн описала драму ранних отношений, а Фэйрберн – механизм интернализации плохого опыта, то Дональд Винникотт добавил нечто, без чего картина была бы неполной: он описал пространство между.

Винникотт заметил, что дети часто привязываются к какому-нибудь предмету – уголку одеяла, плюшевому животному, определённой мелодии – с необычной интенсивностью. Этот предмет успокаивает в отсутствие матери, помогает засыпать, становится незаменимым. Винникотт назвал его переходным объектом и увидел в нём нечто глубокое.

Переходный объект не является ни матерью, ни самим ребёнком. Он существует в промежуточном пространстве – том, что Винникотт назвал "потенциальным пространством" или пространством игры. Это зона, где внешнее и внутреннее ещё не разделены жёсткой границей, где "моё" и "не моё" могут сосуществовать.

Именно в этом пространстве, по Винникотту, рождается вся культура – искусство, религия, философия, наука. Все они являются формами того же самого: человек берёт что-то из внутреннего мира и помещает его во внешний, придавая ему форму, которую могут воспринимать другие. Актёр, писатель, учёный – все они делают то же, что четырёхлетний Антон с медведем: населяют внешний мир фигурами из своего внутреннего пространства.

И здесь Винникотт произносит фразу, которая могла бы стать эпиграфом к этой книге: "Именно в игре, и только в игре, ребёнок или взрослый человек способен быть творческим и использовать всю свою личность. И именно в творчестве человек открывает себя".

Богатство внутреннего мира – это богатство потенциального пространства. Чем разнообразнее образы, населяющие его, чем свободнее отношения между ними, тем более сложные и живые создания способен породить человек – в любом творчестве, в любых отношениях, в любом разговоре.

Референтные группы: когда внутренний мир заселяется снаружи

До сих пор мы говорили о самых ранних жителях внутреннего пространства – тех, кто поселился там в первые месяцы и годы жизни, когда выбора не было никакого. Мать, отец, первые опекуны – они вошли в него не по приглашению.

Но человек растёт. И его внутренний мир продолжает заселяться – теперь уже более сложными, менее индивидуальными, но не менее властными обитателями. Это образы групп.