Петр Сойфер – Запах дома (страница 2)
И я увидел их.
Вернее — почувствовал. Зрение у щенков поначалу так себе, это я понял позже. Но нос — нос работал с первой секунды, исправно и жадно. Четыре запаха обрушились на меня сразу, и каждый был таким отчётливым, таким отдельным, что я растерялся — впервые и, пожалуй, последний раз в жизни.
Артур пах уверенностью.
Именно так — не силой, не властью, а уверенностью. Есть разница. Сила пахнет потом и напряжением. Уверенность пахнет иначе — спокойно, ровно, как хорошо выделанная кожа. Он протянул руку первым, и я ткнулся в неё носом и понял: вот вожак. Не потому что он главный. Потому что от него не пахло страхом.
Тогда не пахло.
Элли пахла домом.
Я уже говорил об этом — том доме без адреса. Но добавлю: в тот первый день в её запахе было ещё что-то — лёгкое волнение, почти детское, и под ним — такая глубокая, тихая готовность любить, что у меня, восьминедельного щенка, буквально подкосились лапы. Она взяла меня на руки прежде, чем я успел сообразить, и прижала к груди, и я услышал её сердце — ровное, сильное — и решил, что всё будет хорошо.
Том налетел вихрем.
Ему было семь, и от него пахло землёй, жвачкой и неукротимой энергией, которая не помещалась в его теле и выплёскивалась во все стороны. Он схватил меня из рук матери — она что-то воскликнула — и поднял высоко, и засмеялся, и от его смеха я тоже чуть не засмеялся, хотя собаки, говорят, не умеют. Говорят неправду.
— Он совсем как плюшевый! — крикнул Том.
Я запомнил этот крик. Не слова — звук. Звук мальчика, которому семь лет и весь мир ещё впереди.
Олли стоял чуть в стороне.
Ему было пять. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки — не потому что ему не нравилось, я сразу понял, что нравится. Просто Олли всегда сначала смотрел. Когда Том наконец поставил меня на пол, Олли медленно опустился на корточки и протянул руку — ладонью вверх, как будто знал, что так правильно. От него пахло тихо. Карандашами. Чем-то сладким. И ещё — одиночеством, но таким особым одиночеством, которое выбирают сами, потому что внутри интереснее, чем снаружи.
Я подошёл к его ладони и лизнул её.
Он не засмеялся громко, как Том. Он улыбнулся — только уголками губ — и почти беззвучно сказал:
— Привет, Арчи.
Моё имя из его уст прозвучало так, как будто он придумал его сам.
Дом пах новизной и возможностью.
Я исследовал его весь первый день — комната за комнатой, угол за углом, плинтус за плинтусом. Это была моя работа, моя обязанность, моё право. Запах свежей краски постепенно уступал место запахам жизни — распакованных коробок, знакомой еды, чужих вещей, становящихся своими.
В гостиной стоял большой диван — светлый, почти белый, явно дорогой.
Я залез на него в первый же вечер.
Артур сказал «нельзя» таким голосом, каким говорят «можно, но я должен сказать нельзя». Я слез. Подождал. Залез снова. Артур посмотрел на Элли. Элли посмотрела на Артура. Том захохотал.
Диван стал моим.
Это была моя первая победа в доме Браунов. Маленькая, глупая, щенячья — но я до сих пор помню запах той победы. Он пах смехом Элли и притворной строгостью Артура и тем особым теплом, которое бывает только тогда, когда все вместе и всем хорошо.
Золотой век пах именно так.
Туфли я погрыз на третьей неделе.
Не от злого умысла — от переполнения. Мир навалился на меня сразу и весь: новые запахи, новые текстуры, новые звуки — и всё это нужно было как-то освоить, переварить, сделать своим. Щенки делают это зубами. Кожа туфель Артура оказалась особенно хороша — плотная, с запахом дороги и чего-то делового, взрослого, ещё не ставшего мне до конца понятным. Я грыз её с искренним исследовательским интересом, пока не услышал его шаги на лестнице.
Артур остановился в дверях.
Долгая пауза.
От него не пахло злостью — пахло усталостью и чем-то, что я позже научился называть про себя «запахом человека, который хочет засмеяться, но не позволяет себе». Он поднял туфлю. Осмотрел. Вздохнул.
— Арчи.
Одно слово. Но в нём было всё — и укор, и беспомощность, и в самом конце, еле слышно, что-то тёплое.
Я сел. Поднял на него глаза. Уши — вниз, хвост — осторожно, один раз вправо.
Он смотрел на меня секунд десять. Потом медленно опустился на одно колено, взял мою морду в обе ладони и сказал очень серьёзно, глядя прямо в глаза:
— Это были хорошие туфли.
И ушёл.
Я долго сидел над останками туфли и думал о том, что люди — очень странные существа. Они говорят одно, чувствуют другое, а делают третье. Туфля была безвозвратно испорчена, Артур был расстроен, но между нами что-то произошло — что-то важное, что не имело запаха, но имело вес.
Я понял тогда, что он мой.
Не в смысле собственности. В смысле — мой для понимания. Мой для наблюдения. Мой для того, чтобы знать, когда ему плохо, ещё до того, как он сам это осознает.
Дом жил своим ритмом, и я учился этому ритму так же старательно, как учился всему остальному.
Утро начиналось с Артура — ранние шаги, кофе, запах рубашки, которую Элли гладила накануне. Он уходил первым, и каждое утро я провожал его до двери и смотрел, как она закрывается. Не потому что скучал — хотя и скучал тоже. Потому что это была моя обязанность. Проводить и встретить. Отследить, в каком запахе он ушёл и в каком вернулся. Разница иногда была огромной.
Потом просыпались мальчики.
Том — шумно, с грохотом, как будто пробуждение было личным врагом, которого нужно победить. От него по утрам пахло сном и той рассеянной агрессией, которая у детей означает просто голод. Я научился держаться от него на расстоянии первые десять минут — пока не поест.
Олли просыпался тихо.
Иногда я обнаруживал его уже сидящим на кровати с карандашом в руке — рисовал что-то в блокноте, который всегда держал под подушкой. Он никогда не прогонял меня, когда я запрыгивал к нему на кровать. Просто сдвигался немного, освобождая место, и продолжал рисовать. Мы сидели так молча, и это молчание было из самых лучших, какие я знал.
Однажды я заглянул в его блокнот.
Там был я — нарисованный карандашом, смешной и лохматый, с непропорционально большими ушами. Под рисунком было написано одно слово, которое я, конечно, не умел читать. Но Элли потом увидела этот рисунок и улыбнулась так, как улыбаются чему-то очень точному.
— Арчи, — прочитала она вслух. — Просто Арчи.
Олли покраснел и закрыл блокнот.
Я лизнул его в щёку.
Элли была центром.
Не в смысле власти — власть была у Артура, это все понимали, включая меня. Но центр — это другое. Центр — это то, вокруг чего всё держится. Элли держала дом не усилием, а присутствием. Она просто была — и от этого всё вставало на своё место.
По утрам она пела на кухне. Негромко, себе под нос — что-то без слов, просто мелодия. От неё в эти моменты пахло таким ровным, тихим счастьем, что я всегда приходил и ложился у её ног прямо на кухонный пол, холодный и твёрдый — просто чтобы быть рядом с этим запахом.
Она никогда не прогоняла меня с кухни.
Артур иногда говорил, что собаке не место у плиты. Элли соглашалась и смотрела на меня так, что я оставался.
Это тоже была победа.
Маленькая, тихая — но моя.
Золотой век длился.
Я не знал тогда, что он когда-нибудь кончится. Наверное, никто не знает этого в золотые века — иначе они бы не были золотыми. Дом пах благополучием и молодостью и теми особыми запахами, которые бывают только тогда, когда люди ещё не успели устать друг от друга.
Артур приходил домой вовремя.