Петр Сойфер – Запах дома (страница 4)
Он приходил тихо — снимал пальто, ставил портфель, шёл на кухню. Наливал воду. Стоял у окна. Я спускался к нему — осторожно, чтобы не разбудить дом — и садился рядом.
От него пахло по-другому.
Не плохо — просто по-другому. Чужие офисы, чужой кофе, дождь, метро. Обычные городские запахи уставшего человека. Но под ними — что-то новое, что я долго не мог идентифицировать. Не вина. Не ложь. Что-то среднее — запах человека, который принимает решения в одиночку и не знает, правильные ли они.
Я сидел рядом и не спрашивал.
Собаки не спрашивают. Это наше главное преимущество перед людьми.
Он иногда говорил со мной в эти поздние кухонные часы — вполголоса, ни о чём конкретном. Про погоду. Про то, что надо починить калитку. Про то, что Том опять получил замечание в школе. Слова были пустыми, но голос — нет. В голосе было всё то, что он не говорил словами.
Я слушал голос.
Элли стала ходить в церковь.
Раньше она бывала там редко — на Рождество, на Пасху, по привычке, по традиции. Теперь — каждое воскресенье, иногда в середине недели. От неё после церкви пахло свечами и холодным камнем и чем-то, что я могу описать только как «запах человека, который искал ответ и не нашёл, но всё равно почувствовал себя немного легче».
Я встречал её у двери.
Она всегда опускалась ко мне — прямо в пальто, прямо с порога — и обнимала меня крепко, уткнувшись лицом в мою шею. Я стоял смирно и позволял. Это был её ритуал, не мой — но я был в нём необходим, и это я понимал отчётливо.
— Что бы я без тебя делала, Арчи, — говорила она иногда.
Не вопрос. Просто слова, которые нужно было произнести вслух.
Я не отвечал. Я был рядом. Этого было достаточно — или почти достаточно, что в те времена было примерно одно и то же.
Том почувствовал перемены раньше Олли.
Он был старше, и его нос — метафорически говоря — работал острее в том, что касалось родительских настроений. Он начал проверять границы — громче, настойчивее, чем раньше. Как будто хотел вызвать реакцию, убедиться, что всё ещё работает, что взрослые ещё здесь и ещё замечают его.
Они замечали. Но реакции стали другими.
Артур отвечал резче, чем нужно. Элли — мягче, чем стоило. Том это чувствовал — я видел по тому, как менялся его запах после стычек с отцом: горячий, обиженный, но под этим — растерянный. Совсем мальчишеский запах.
Однажды после особенно громкого ужина он ушёл к себе, хлопнув дверью.
Артур остался за столом с каменным лицом.
Элли собирала тарелки.
Олли сидел тихо и рисовал что-то на салфетке.
Я смотрел на них по очереди — на каждого — и думал о том, что стая, которая не смотрит друг на друга, перестаёт быть стаей. Не сразу. Постепенно. Сначала просто перестают смотреть. Потом перестают слышать. Потом каждый остаётся в своей норе и думает, что так и должно быть.
Я встал. Подошёл к Артуру — лизнул руку.
Потом к Элли — потёрся о её ногу.
Потом поднялся наверх к Тому — царапнул лапой его дверь, пока он не открыл, пустил меня и снова закрыл, уже тише.
Олли я нашёл всё ещё за столом — он смотрел на свою салфетку. На ней был нарисован я — бегущий куда-то, с развевающимися ушами.
Я лизнул его в нос.
Он чуть улыбнулся.
Стая пока держалась.
Я за этим следил.
Зима в тот год пришла рано.
Я помню это по запаху — резкому, чистому, с привкусом соли и льда, который Мерси гнала с побережья прямо в наш пригород. Дом закрылся — окна перестали открываться, сад опустел, все стянулись внутрь. Когда люди живут близко, на маленьком пространстве, всё становится интенсивнее. И хорошее, и плохое.
В доме Браунов в ту зиму плохого становилось больше.
Не катастрофически — нет. Не так, чтобы посторонний человек заметил. Снаружи всё выглядело правильно: рождественская ёлка в гостиной, запах имбирного печенья от Элли, подарки под ёлкой. Том и Олли в новых свитерах. Артур с бокалом вина у камина — именно такая картинка, которую вешают на открытки.
Но я знал изнанку этой картинки.
Знал, что Элли пекла печенье три часа подряд — не от радости, а от необходимости чем-то занять руки. Знал, что Артур налил себе второй бокал раньше, чем допил первый. Знал, что Том весь рождественский вечер просидел с телефоном под столом — переписывался с кем-то, от кого пах потом и возбуждением, с кем-то из новой, непонятной мне жизни.
Только Олли был просто здесь — рисовал в своём блокноте и иногда поглядывал на всех нас поверх страницы. Спокойно. Внимательно. Он тоже всё видел, Олли. Просто никогда не говорил об этом вслух.
Мы с ним были похожи в этом.
После Рождества конверты участились.
Артур перестал носить их в кабинет — теперь они лежали прямо на кухонном столе, в стопке, придавленные солонкой. Как будто он устал прятать. Или смирился с тем, что прятать бессмысленно.
Элли однажды взяла один — я видел, как она стоит у окна и читает, и от неё в этот момент пахнет так, как пахнет человек, когда цифры на бумаге говорят ему то, о чём он давно догадывался, но не хотел знать наверняка. Она положила конверт обратно. Поставила чайник.
Налила чай.
Не выпила.
Я лежал у её ног и смотрел на чашку — как от неё поднимается пар, как пар редеет, как чай медленно остывает. Элли стояла у окна и смотрела на засыпанный снегом сад.
Долго.
Очень долго.
Потом обернулась, увидела меня, и что-то в её лице чуть смягчилось — совсем немного, как будто один маленький узел внутри слегка отпустил.
— Пойдём гулять, Арчи, — сказала она.
Голос был усталым. Но в нём была решимость — та особая решимость, которая рождается не от силы, а от понимания, что сидеть и смотреть на остывающий чай больше невозможно.
Я вскочил.
Всегда — вскакивал. Каждый раз. Это было моей работой — вскакивать, когда они наконец решались выйти. Напоминать им, что снаружи есть воздух, есть движение, есть мир, который больше закрытых дверей и стопок конвертов.
Мы вышли в январский день — холодный, серый, с низким ливерпульским небом.
Элли шла молча, засунув руки в карманы. Я бежал чуть впереди, время от времени оглядываясь — здесь ли она, идёт ли. Она шла.
Снег скрипел под её сапогами.
Пахло Мерси — солью, железом, далёкой водой.
Пахло тем, что скоро что-то изменится. Я не знал ещё — как. Но знал — что изменится. Нос не врёт.
Весной Артур перестал приходить домой вовремя совсем.
И однажды ночью, когда дом спал, я услышал, как он долго стоит в коридоре — просто стоит, не раздеваясь, прислонившись к стене — и дышит так, как дышат люди, когда держатся из последних сил.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».