Петр Сойфер – Венский дождь (страница 2)
ГЛАВА 2. ПЕПЕЛ ЛИССАБОНА
Алфама просыпается в шесть утра — сначала голуби на черепице, потом далёкий гудок парома на Тежу, потом запах свежего хлеба из пекарни на углу Руа-да-Эштрела. Инеш просыпалась раньше всего этого. Она лежала в темноте и слушала, как квартира дышит тишиной. Не пустой тишиной — тишиной, в которой всё ещё угадывалось чьё-то присутствие. Скрип половицы у закрытой двери. Запах чужих духов, которого давно не было, но который она продолжала чувствовать — или придумывала, что чувствует.
Дверь комнаты Леоноры она не открывала пять лет.
Не из страха. Из точности. Там всё стояло на своих местах — флаконы на подоконнике, стопка журналов о садоводстве на полу у кровати, журнал свадебных мод с загнутыми страницами на столе. Инеш знала это, потому что видела в последний раз пять лет назад, в то утро, когда Леонора уехала за образцами ткани для платья и позвонила ей по дороге.
Они спорили об отце.
Не кричали — в их семье никогда не кричали. Просто Леонора тихо и упрямо говорила, что он имеет право присутствовать на её свадьбе, что она давно всё обдумала, что это её день и её решение. А Инеш так же тихо и так же упрямо говорила, что человек, бросивший двух маленьких девочек ради другой женщины, не заслуживает права стоять рядом в самый важный момент. Что это предательство не имеет срока давности.
— Инеш, — сказала Леонора, — ты иногда такая жёсткая.
Это были последние слова.
Через сорок секунд — Инеш потом высчитала это, снова и снова, как уравнение без решения — со стороны Руа-ду-Капелан раздался звук. Не взрыв. Просто короткий, тупой удар металла о металл, и потом тишина, длившаяся ровно столько, сколько нужно, чтобы мозг понял: что-то произошло.
Она вышла на балкон. Увидела дым за крышами.
Телефон в руке всё ещё был тёплым от разговора.
* * *
Работа спасала её — или делала вид, что спасает. Каждое утро Инеш шла в мастерскую в подвале старого дома на Руа-де-Санта-Марта, где на длинных деревянных столах лежали фрагменты азулежу — синие, белые, расколотые временем и небрежностью. Её работа состояла в том, чтобы находить утраченные куски, воссоздавать их вручную, возвращать панно целостность. Она делала это хорошо. Лучше всех в Лиссабоне, говорили коллеги. Её руки знали, как собрать разбитое.
Только домой она возвращалась другой дорогой. Каждый день — в обход, через длинный подъём по Руа-да-Граса, лишние двадцать минут в гору, лишь бы не проходить мимо угла Руа-ду-Капелан. Там до сих пор была выбоина в асфальте. Муниципалитет заделал её через год, но Инеш всё равно видела её — точно знала, где она была.
В терапию она ходила три года. Разные терапевты, разные методы, одинаковый результат. Они все умели сочувствовать. Никто не умел помочь ей выйти из той сорокасекундной паузы между последним словом сестры и звуком удара.
Направление в венскую клинику дал ей коллега — португалец, работавший в Брюсселе, лечившийся там сам. Он прислал ссылку без комментариев. Инеш смотрела на неё три недели, потом заполнила анкету в два часа ночи, когда не смогла больше лежать и слушать, как квартира дышит чужой тишиной.
* * *
Фогель встретил её в дверях кабинета — невысокий, в очках с тонкой оправой, с той особой венской учтивостью без улыбки. Он провёл её к креслу, дал время осмотреться. Кабинет был светлым, без лишних предметов. На подоконнике стоял маленький горшок с геранью — единственное живое пятно в комнате.
— Расскажите мне о сестре, — сказал он просто, без предисловий.
Инеш посмотрела на герань.
— Она любила садоводство, — сказала она. — У неё был балкон, заставленный горшками. Она хотела после свадьбы переехать в дом с садом.
Фогель кивнул и записал что-то в блокнот.
— А вы? — спросил он. — Что любите вы?
Инеш открыла рот и закрыла его. Она не помнила.
* * *
Шлем оказался легче, чем она ожидала. Инеш закрыла глаза ещё до того, как Фогель закрепил ремни — старая привычка не смотреть на то, что причиняет боль.
— Среда «Собор», — произнёс Фогель. — Начали.
Сначала исчезли руки.
Не онемели — именно исчезли, как исчезает слово, которое знал секунду назад. Инеш попыталась пошевелить пальцами и обнаружила, что понятие «пальцы» больше не имеет смысла. Потом ушли плечи, потом всё тело разом — не болезненно, а с облегчением, как сбрасывают тяжёлое пальто в прихожей. Осталось только то, что она не умела назвать — присутствие без веса, внимание без оболочки.
Темнота за веками стала объёмной.
Инеш открыла глаза.
Она стояла в нефе огромного собора — не португальского, не венского, никакого конкретного, собранного из всех соборов сразу, виденных в жизни. Свод уходил вверх на головокружительную высоту, растворяясь в полумраке. Воздух был холодным и пах старым камнем и чем-то ещё — знакомым, почти домашним. Она узнала этот запах через секунду: керамическая пыль. Запах мастерской.
Стены были покрыты азулежу.
Тысячи плиток — синих, белых, в сложных узорах. Она узнавала их — фрагменты панно, реставрированных в разные годы. Морские сражения, пастухи на холмах, корабли в открытом море, охотники в лесу. Вся её работа, всё собранное по осколку, было здесь — целым и живым, уложенным в стены несуществующего собора.
В дальнем конце нефа, там где должен был быть алтарь, было лицо Леоноры.
В полный рост. Синей смальтой на белом фоне. Молодое — такое, каким Инеш помнила его до. Смеющееся — не насмешливо, просто смеющееся, как смеялось всегда, легко и без повода. Инеш смотрела на него и не двигалась. Пять лет она видела это лицо только на фотографиях, где оно было плоским и мёртвым. Здесь оно было живым — не по-настоящему живым, но живым так, как бывают живыми вещи во сне, когда знаешь, что это сон, и всё равно веришь.
Стены начали осыпаться.
Сначала одна плитка — звонкий удар об каменный пол, осколки в разные стороны. Потом другая. Потом целый фрагмент — морской корабль рассыпался на сотню кусков, раскатившихся по полу с тонким стеклянным звоном, и эхо долго не могло затихнуть в высоком своде. Инеш сделала шаг вперёд — к лицу Леоноры — и почувствовала, как азулежу трескается под ногами. Каждый её шаг разбивал что-то невосстановимое.
Она остановилась.
Руки сами собой потянулись вперёд. Профессиональный рефлекс — пять лет работы, пять лет собирания разбитого. Поймать. Не дать упасть. Первый осколок ударил в ладони и рассыпался в пыль — слишком мелкий, слишком острый. Второй она успела подхватить — треугольник синей смальты с фрагментом чьей-то руки на нём — и крепко сжала в кулаке. Третий, четвёртый, пятый — она ловила их, не успевала, теряла, подбирала с пола, и осколки резали ладони, острые, настоящие, и она чувствовала боль, хотя знала, что ладоней нет.
Лицо Леоноры в глубине нефа оставалось целым.
Инеш шла к нему — медленно, по хрустящим обломкам, с полными руками осколков, не складывавшихся ни во что целое. Стены осыпались быстрее. Пастухи исчезли. Охотники рассыпались. И тогда она увидела — в глубине нефа, за лицом Леоноры, проступало ещё одно панно, прежде не замеченное. Маленькое, в простой раме. Две девочки на холме над рекой — одна постарше, одна помладше. Инеш узнала холм. Это была Алфама. Это были они.
Осколки в её ладонях были тяжёлыми.
— Инеш, — раздался голос Фогеля — далёкий, почти нездешний. — Что происходит с вашими руками?
— Я держу, — сказала она. — Я держу осколки.
— Зачем?
Она остановилась.
Вопрос был простым. Ответа не было. Она держала осколки потому что так делала всегда. Потому что её работа — собирать разбитое. Потому что если она отпустит — они упадут и разобьются ещё мельче, и тогда уже ничего нельзя будет вернуть. Потому что пока она держит — она нужна. Пока она держит — Леонора ещё немного здесь.
Лицо сестры смотрело на неё из глубины собора. Смеялось. И Инеш вдруг увидела то, чего не замечала: оно не держалось ни на чём. Никакого раствора, никакой опоры — просто висело в воздухе, целое, не нуждавшееся ни в чьей помощи. Не в реставрации. Не в защите. Не в том, чтобы его держали.
Осколки в ладонях жгли как угли.
Инеш разжала руки.
Они упали все сразу — долгий стеклянный звон, осколки по каменному полу во все стороны. Она ждала худшего. Что собор рухнет. Что лицо Леоноры исчезнет. Что останется только пустой неф и острая крошка под ногами.
Ничего не рухнуло.
Лицо Леоноры висело в воздухе — целое, синее, смеющееся. Собор вокруг него продолжал осыпаться — медленно, почти мирно, как осенние листья с дерева, больше не держащегося за них. И в этом осыпании не было катастрофы. Только усталость старых стен, которым наконец разрешили отдохнуть.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.