Петр Сойфер – Венский дождь (страница 1)
Петр Сойфер
Венский дождь
Доктор Пётр Сойфер
ВЕНСКИЙ ДОЖДЬ
— Карл Густав Юнг
ПРОЛОГ
На тридцатой минуте сессии в левом углу монитора всегда загорается зелёный маркер. Он означает, что фаза диссоциации достигла плато. Инфузионный насос Braun работает почти бесшумно, лишь каждые сорок секунд раздаётся едва слышный щелчок — поршень подаёт очередные ноль целых две десятых миллиграмма раствора.
Доктор Томас Фогель не любил смотреть на монитор, хотя тот стоил как хорошая двухкомнатная квартира в Фаворитене. На экране, разделённом на четыре сектора, пульсировали графики: сатурация, частота сердечных сокращений, трекинг движения зрачков под пластиковой маской шлема и, наконец, четвёртый квадрат — цифровая проекция того, что видел пациент. Сейчас там медленно вращалась идеальная неоновая сфера, распадающаяся на фрактальные нити. Сгенерированный алгоритмом покой.
Фогель перевёл взгляд на самого пациента. Тот лежал неподвижно, закинув голову на кожаный подголовник терапевтического кресла. Пальцы левой руки чуть заметно перебирали воздух, словно человек пытался нащупать текстуру несуществующей ткани.
В медицинских картах, которые Фогель заполнял последние три года, всё выглядело безупречно. Графики депрессивных индексов ползли вниз, страховые компании — те немногие, что работали с частным сектором верхнего сегмента, — запрашивали статистику, а медицинский совет Вены регулярно продлевал лицензию клиники в Клостернойбурге. Двенадцать тысяч евро за курс из шести сессий казались инвесторам вполне обоснованной ценой за то, чтобы вернуть топ-менеджеру из Франкфурта или юристу из Брюсселя способность спать без снотворных.
Фогель взял со стола перьевую ручку, покрутил её в пальцах и положил обратно. Метод работал. Но каждую пятницу, провожая очередного пациента до дверей такси, Фогель ловил себя на одном и том же ощущении. Аппаратура могла на час отключить фоновый режим сознания, могла вырастить новые синапсы в префронтальной коре и показать человеку космос. Но аппаратура не умела выходить вместе с ним на венский дождь. Шлем снимался, кетамин выводился почками через три часа, и человек оставался один на один со своим старым пальто, своими невысказанными обидами и необходимостью как-то прожить следующий вторник.
Венский протокол давал человеку чертёж его нового дома. Но строить его — вручную, на ветру, без виртуальных подсказок — пациенту всё равно приходилось самому.
ГЛАВА 1. ЛЁД ПОД ХЕЛЬСИНКИ
Такси из аэропорта Швехат долго петляло по узким дорогам среди виноградников, пока наконец не затормозило перед невысокими коваными воротами. Лукас расплатился, вышел на хрустящий гравий и остановился.
Здание клиники — старая вилла конца девятнадцатого века с высокими окнами — тонуло в тумане, пришедшем со стороны Дуная. От холмов Венского Леса пахло прелой листвой и сыростью. Здесь было слишком тихо после Хельсинки, где последние полгода Лукаса преследовал непрерывный фоновый гул: шум вентиляторов в серверной, писк уведомлений в Slack и сухой стук пальцев по клавиатуре.
В кабинете доктора Фогеля пахло хорошим кофе и кожей. Процедура отбора, длившаяся до этого два месяца через видеосессии и бесконечные анкеты, здесь завершилась за полчаса. Лукас молча подписал согласие на терапию, подтверждение того, что он ознакомлен с побочными эффектами диссоциативов, и квитанцию, сумма в которой равнялась стоимости половины его автомобиля. Страховка, разумеется, прислала стандартный отказ ещё три недели назад — «экспериментальное лечение состояний, не угрожающих жизни напрямую».
— Вы готовы, Лукас? — тихо спросил Фогель, настраивая ремни шлема.
Лукас кивнул. У него не было страха. Собственно, у него вообще ничего не было внутри — только ровное, серое онемение, которое финские врачи называли алекситимией, а сам он про себя называл «режимом ожидания». Он не чувствовал ни грусти, ни радости, ни тепла. Мозг работал исправно — проекты выходили один за другим, точные и холодные, — но сам Лукас чувствовал себя как выключенный терминал.
На руке закрепили манжету тонометра. В вену на правом предплечье мягко вошла игла-бабочка.
— Среда «Арктика», — произнёс Фогель куда-то в сторону. — Начали.
* * *
Сначала исчезло тело.
Не постепенно — сразу, как выдернутый штекер. Вес ушёл из пальцев, плечи растворились, и кожа перестала различать прохладу кожаной обивки. Осталось только зрение — чистое, лишённое рамки, без периферии.
Лукас стоял на льду.
Он понял это не ногами — ног не было — а каким-то новым, безымянным чувством, которое просто знало: внизу лёд, вверху кобальт, и между ними — он. Поверхность под ним была абсолютно прозрачной. Настолько, что смотреть вниз было всё равно что смотреть в воду без дна. Там, в глубине, в синеве, густеющей до черноты, плавали его проекты. Он узнал их сразу — геометрические каркасы умных городов, сетки алгоритмов, схемы интерфейсов. Всё то, чем была заполнена его голова последние пять лет. Они висели в толще льда неподвижно, идеально сохранённые, как насекомые в янтаре. Правильные. Точные. И абсолютно, окончательно мёртвые.
Где-то снизу раздался звук.
Не звук — скорее его физический эквивалент: вибрация, поднявшаяся снизу и прошедшая сквозь то место, где раньше было его тело. Низкая, протяжная, на одной ноте. Лёд под ним начал светлеть — не белеть, а именно светлеть, как будто что-то там, в темноте, медленно поднималось к поверхности.
Лукас посмотрел вниз.
И увидел себя.
Он лежал на дне — в метре под поверхностью, в полной тишине. В том же сером пальто, в котором приехал из аэропорта. Глаза закрыты. Руки сложены вдоль тела с аккуратностью человека, который даже во сне не позволяет себе лишнего движения. Лицо совершенно спокойное. Лицо человека, которому незачем просыпаться.
Лукас — тот, что стоял сверху, — опустился на колени.
Лёд был гладким и холодным — он почувствовал это ладонями, хотя ладоней не было. Он смотрел на себя снизу и ждал. Ждал, что тот, нижний, пошевелится. Откроет глаза. Что-нибудь почувствует.
Ничего.
Нижний Лукас лежал абсолютно неподвижно. Не мёртвый — просто отсутствующий. Внутри этого тела никого не было. Оно работало — грудь медленно поднималась и опускалась, пальцы чуть заметно подрагивали — но внутри была только тишина, чистая и ровная, как незаполненная таблица.
Лукас сверху приложил ладонь к поверхности льда.
Тот, внизу, не отреагировал.
Он начал бить по льду — сначала ладонью, потом кулаком, потом обоими кулаками сразу, не чувствуя боли, потому что боли не было, а была только нарастающая, тупая паника от того, что там, внутри него самого, внутри этого аккуратно сложенного тела — пусто. Абсолютно пусто. Он кричал — беззвучно, потому что звука тоже не было — и лёд не трескался, и нижний Лукас не просыпался, и вибрация снизу становилась всё громче, всё настойчивее, и наконец —
Лёд лопнул.
Не взрывом. Одной длинной трещиной — от края до края, прямо под его ладонями. Тонкой, как волос. Из неё не хлынула вода. Из неё поднялся воздух — тёплый, застоявшийся, с запахом остывшего кофе и мокрой шерсти пальто.
Запах той ночи.
Запах Минны у двери с чемоданом на шнурке.
Нижний Лукас открыл глаза.
В них не было ничего — ни радости, ни боли, ни облегчения. Только первый, медленный, мучительный вдох человека, который только что вспомнил, что умеет дышать.
* * *
Фогель аккуратно снял шлем.
Лукас лежал, не двигаясь. Лицо мокрое. Он не вытирал слёзы — просто не замечал их, как не замечают дождь, когда смотрят на что-то важное.
— Лёд разбился? — тихо спросил Фогель.
— Нет, — сказал Лукас. Голос сипел. — Он треснул. Это не одно и то же.
Фогель сделал пометку в блокноте и больше ничего не сказал.
* * *
Через час Лукас сидел в такси.
Водитель молчал. За окном тянулись мокрые виноградники, потом промзона, потом кольцевая. Дождь начался сразу за воротами клиники — мелкий, ровный, без намерения останавливаться. Лукас смотрел на капли, ползущие по стеклу, и не думал ни о чём. Впервые за очень долгое время в его голове не было открытых вкладок.
В аэропорту он купил кофе, которого не хотел, и сел у окна, глядя на мокрый бетон лётного поля. Самолёт задерживался на сорок минут. Раньше сорок минут в аэропорту были потерянным временем — он бы открыл ноутбук, разметил задачи, ответил на письма. Сейчас он просто держал стакан двумя руками и смотрел, как за стеклом медленно разворачивается хвостом к терминалу какой-то региональный борт.
Телефон лежал в кармане и не вибрировал.
В какой-то момент он достал его. Открыл контакты. Нашёл имя — Минна — и долго смотрел на него, не нажимая ничего. Потом убрал телефон обратно.
Не сейчас. Но уже не никогда.
Когда объявили посадку, Лукас встал, выбросил почти нетронутый кофе и застегнул пальто. За панорамным стеклом Вена уходила в низкие облака — шпили, черепица, дождь над Дунаем. Город, который ничего ему не должен и которому он ничего не должен. Просто место, где лёд треснул.
Он шёл к выходу на посадку, и где-то под рёбрами — там, где вчера было только ровное серое онемение — что-то едва слышно болело. Тупо, настойчиво, как отходящая анестезия.
Лукас не стал её заглушать.