Петр Сойфер – Цветы для Анны (страница 1)
Цветы для Анны
Глава
Глава первая
Особняк на Рю де Варенн был построен в 1897 году для банкира, разорившегося прежде, чем успел в нём пожить. Потом здесь был дипломатический клуб, потом склад, потом — после войны — квартира одного из продюсеров Дягилевских сезонов, который держал её до самой смерти и оставил завещание такой причудливой сложности, что юристы разбирались с ним двенадцать лет.
Борис Северин купил особняк в 1989 году. Заплатил столько, сколько мог. Реставрировал сам — не торопясь, по одной комнате в год, нанимая только тех мастеров, которые понимали разницу между восстановить и переделать. Когда в 1994 году музей открылся, в Париже это заметили немногие. Борис не расстроился. Он открывал музей не для Парижа.
Симона Вассер знала этот особняк. Не музей — особняк. Тридцать лет назад она приходила сюда на вечера, которые устраивал один молодой искусствовед по имени Жюльен Лаваль. Он снимал две комнаты на верхнем этаже и принимал в них весь левый берег — художников, поэтов, историков, людей, которые пили дешёвое вино и говорили о Гончаровой так, словно та всё ещё была жива.
Она не думала об этом уже очень давно.
Леблан позвонил в пятницу утром.
— Симона, у меня странная история. У Christie's в Лондоне на следующей неделе торги — «Русская неделя». В каталоге появилась картина. Гончарова, 1917 год. «Цветы для Анны».
— Слышала о ней, — сказала Симона.
— Вот именно. Она числится в коллекции музея «Северин». Висит там с 1994 года. Я позвонил директору Christie's — они говорят, провенанс безупречный, частная коллекция, законная продажа.
— А Северин что говорит?
— Говорит, что картина на месте. Я сам проверил вчера — на стене висит полотно с правильной подписью и правильным посвящением на обороте. — Пауза. — Симона, картина не может быть в двух местах одновременно.
— Может, — сказала Симона. — Если одна из них не та, что кажется.
* * *
Она приехала в музей в одиннадцать утра.
Борис Северин открыл дверь сам. Симона знала его возраст — семьдесят восемь, — но тело несло это время иначе, чем лица большинства стариков. Худой, прямой, в сером вязаном жилете поверх белой рубашки. Руки без возрастных пятен, только на правой — след старого ожога, которого она не помнила.
— Мадемуазель Вассер. — Он взял её руку двумя руками — не пожатие, просто держание, секунду. — Я помню вас. Вы приходили сюда с Лавалем. В другие времена.
— Помню, — сказала Симона.
Это было правдой, хотя она предпочла бы, чтобы не было.
Северин провёл её через вестибюль. Особняк изнутри не изменился — только стал тише. Вечерами здесь когда-то пахло табаком и спором, теперь пахло воском и старым деревом. Лестница та же, перила те же. Симона не позволила себе замедлить шаг.
В главном зале на втором этаже висели двадцать семь работ. Не много для музея, много для частной коллекции. Они расположились с достоинством — по одному, по два, с пространством между ними, которое тоже было частью экспозиции.
«Цветы для Анны» висела у дальней стены, слева от окна.
Симона подошла и остановилась в двух метрах. Смотрела.
Средний формат — примерно восемьдесят на шестьдесят пять. Лучистая манера позднего периода: цветы разложены на пересекающиеся диагональные лучи, форма растворяется, но не исчезает. Оранжевый, синий, белый. Гончарова в эти годы писала быстро, уверенно, без колебаний — кисть шла как разговор, который знаешь наизусть.
Симона достала лупу.
— Вы позволите подойти ближе?
— Конечно, — сказал Северин. Он стоял чуть позади, сложив руки. Не нервно — просто стоял.
Она подошла вплотную. Кракелюр — сеть мелких трещин, которую время наносит на поверхность масляной живописи. У старых картин он особый: глубокий, органический, с характером. Она смотрела на этот кракелюр и думала.
— Когда картина последний раз проходила экспертизу? — спросила она, не оборачиваясь.
— В 2019 году. Сертификат подлинности от трёх независимых экспертов.
— Реставрировалась?
— Нет. Виктор Лемар осматривал её в 2021-м — профилактически. Сказал, что в прекрасном состоянии.
Симона выпрямилась. Повернулась к Северину.
— Мне нужно увидеть обратную сторону.
* * *
Обратная сторона говорила не меньше лицевой.
Холст — льняной, крупного плетения, характерного для парижских мастерских начала века. Подрамник — деревянный, с правильными следами времени. И посвящение — карандашом, в правом нижнем углу, убористым почерком: «Дорогой Анне. Н. Гончарова. Париж, 1917».
Симона смотрела на буквы. Потом на холст. Потом снова на буквы.
Настоящие посвящения на картинах не выглядят правильными. Они выглядят живыми — со следами руки, которая писала в конкретный момент конкретного дня. Эта надпись была аккуратна так, как бывает аккуратна копия с оригинала.
— Месье Северин, — сказала она. — У вас есть фотография обратной стороны из документации 1994 года?
Северин посмотрел на неё долго. Потом кивнул и вышел.
Симона осталась с картиной наедине. Она стояла и смотрела на цветы, которые могли быть настоящими — или не быть. На лучи, которые могла написать Гончарова — или не она. На посвящение Анне, которая получила эти цветы — или не получила.
Глава вторая
Жан-Пьер Морель умер в три часа ночи двадцать восьмого февраля.
Ему было пятьдесят четыре года. Двадцать два из них он проработал охранником в разных парижских учреждениях — банках, посольствах, двух небольших галереях. В музее «Северин» — последние семь лет. Северин платил хорошо, работа была спокойной, коллег почти не было. Морель ценил тишину.
Его нашла уборщица в половине восьмого утра. Он лежал в служебном помещении на первом этаже — маленькой комнате за гардеробом, где стояли шкафчики, кофемашина и экран монитора видеонаблюдения. Лежал на боку, лицом к стене, одна рука под щекой. Как будто уснул.
Скорая приехала через восемь минут. Констатировала смерть. Кардиолог, вызванный полицией, осмотрел тело и написал в заключении: острая сердечная недостаточность. Морель курил, имел лишний вес, давление. Ничего удивительного.
Дело закрыли через сутки.
* * *
Клэр Моро получила материалы через Леблана и прочла их дважды. Потом позвонила Симоне.
— Всё чисто. Медицинская документация, вскрытие, заключение эксперта. Сердечная недостаточность.
— Вскрытие было?
— Стандартное. Экспресс-протокол, без расширенного токсикологического анализа.
— Почему без расширенного?
— Потому что не было оснований. Возраст, состояние здоровья, образ жизни. Всё объясняло смерть без дополнительных исследований.
Симона молчала. Клэр ждала — она уже умела слышать это молчание.
— Он умер через неделю после того, как в Лондон поступила картина, — сказала Симона наконец.
— Провенанс картины датирован ноябрём прошлого года. Морель умер в феврале. Три месяца разницы.