Петр Сойфер – Семь шагов в темноту (страница 2)
— Мы всплывём там, где подземелье решит вас отпустить, — ответил Жак.
Виктор исчез в шахте.
Жак вздохнул, ступил на верхнюю скобу и потянул тяжёлый чугунный диск на себя. Крышка встала в пазы с глухим, окончательным помещающим звуком. Сработал засов.
Жак щёлкнул выключателем своего контрольного налобного фонаря. Вспыхнул тусклый, жёлтый луч.
Он посмотрел вниз. Семь человек стояли на узком уступе каменоломни восемнадцатого века, прижавшись плечами к влажной стенке из известняка. Их дыхание превращалось в белый пар.
— А теперь, — сказал Жак и нажал на кнопку фонаря.
Луч погас.
Наступила абсолютная, непроницаемая, тяжёлая темнота.
*
Абсолютная подземная темнота не похожа на ночной комнатный полумрак. В ней нет фотонов: сколько бы зрачок ни расширялся, сетчатке не за что зацепиться. Через три минуты мозг, лишённый привычного потока визуальных данных, начинает уходить в автономный режим, а тишина становится плотной и осязаемой.
Жак не двигался. Он стоял на нижней скобе лестницы, слушая, как семь человеческих организмов пытаются адаптироваться к Ничто.
Первой предала тишину Хлое.
Её дыхание, поначалу частое и поверхностное, превратилось в короткий, сдавленный всхлип. В темноте звук её вдоха прозвучал как выстрел.
— Эй… — произнесла она. Её голос был тонким, детским, очищенным от привычных кокетливых интонаций. — Почему так темно? Вы… вы же включите свет? Хотя бы один?
Её вопрос повис в воздухе. Жак молчал. Он знал: отвечать сейчас — значит дать ей привычный костыль социального контакта.
— Включите фонарь, это не смешно, — выкрикнула она громче, и в её голосе звякнула металлическая струна начинающейся истерики. — Я не вижу своих рук! Я буквально не вижу собственных пальцев перед лицом!
— Успокойтесь, — раздался басовитый, ледяной голос Матьё. Звук его голоса локализовался где-то справа от неё. — Ваша сетчатка адаптируется. На это нужно время. Дышите через нос, на четыре счёта.
Голос его звучал ровно — так же ровно, как звучал он над операционным столом при остановке сердца, — но под этой ровностью, невидимой для остальных, уже начинал разгоняться тот самый счётчик, что не умел останавливаться: сколько минут прошло, сколько ещё продлится эпизод, какие у Хлое показатели по шкале тревожности, если бы он мог её измерить, и что он будет делать, если у кого-то из семерых начнётся настоящий приступ там, где нет ни дефибриллятора, ни света, ни возможности вызвать помощь.
— Какая адаптация?! — Хлое сделала резкое движение, её плечо с глухим стуком врезалось в шершавый известняк стенки. Она ойкнула от боли. — Здесь нет света! Вообще нет! Откуда ему адаптироваться?!
— Она права, — раздался сухой, треснувший голос Анри. — В физическом смысле это вакуум. Мозг не способен долго находиться в состоянии нулевого раздражения зрительного нерва. Начнётся депривационный синдром. Жак, какова освещённость в люксах? Ноль?
Жак тихо переступил с ноги на ногу. Шуршание его подошвы по влажной глине прозвучало удивительно громко.
— Здесь нет люксов, Профессор, — произнёс Жак. Его голос прозвучал обособленно, будто он говорил не из угла туннеля, а прямо изнутри их собственных голов. — И времени здесь тоже нет. Привыкайте слушать свои внутренности.
*
Виктор тяжело и ровно дышал. По его ментальной карте происходящего это всё ещё была «экскурсия», за которую он заплатил. Но невозможность контролировать визуальное поле выбивала у него опору из-под ног.
Внутри у него, помимо воли, крутилось: сколько уже прошло времени, сколько будет стоить страховой иск, если с ним здесь что-то случится, кто унаследует долю в фонде, если он не вернётся, почему никто не отвечает, почему темнота не считается ни с деньгами, ни со связями, ни с тем, что его помощник в Женеве в этот самый момент, наверное, проверяет почту и ждёт его подписи под контрактом на сто двадцать миллионов, — а он здесь, в грязной норе под Парижем, и единственное, что имеет значение, это то, что он не видит собственной руки.
— Жак, — произнёс Виктор. Он попытался придать голосу привычные повелительные ноты, но в темноте отсутствие зрительного контакта делало доминантный тон жалкой пародией. — Мы простояли на этой площадке уже минимум десять минут. Маршрут должен двигаться. Если это элемент психологического давления, то эффект достигнут. Веди дальше.
— Мы пойдём, когда ваши сердца снизят ритм, Маркиз, — ответил Жак. — Сейчас ваш пульс — около ста десяти ударов. Вы дышите верхушками лёгких. Если мы пойдём сейчас, в первом же узком штреке вы панически застрянете.
— Откуда ты знаешь мой пульс?! — Виктор резко повернулся на звук голоса Жака, но ошибся градусов на сорок: он говорил в пустой тупиковый угол.
— Я слышу, как сонная артерия бьётся о воротник вашей куртки, — спокойно ответил Жак. — И слышу, как дрожат пальцы у Тени.
Софи мгновенно сжала кулаки и спрятала их в карманы.
В первые пять минут она сделала то, что делала всегда — попыталась посмотреть на себя. Посмотреть, как она выглядит в этой ситуации, уложена ли чёлка, не выглядит ли она глупо. Но темнота была абсолютно слепа. Софи переживала специфический физиологический шок: без возможности увидеть своё отражение или почувствовать чужой оценивающий взгляд, граница её тела начала «размываться». Ей казалось, что её лицо растворяется в сыром воздухе, превращаясь в бесформенное ничто.
— Мне кажется… — тихо произнесла Софи. Голос её дрожал. — Мне кажется, что стенки сдвигаются.
— Это иллюзия, — отозвался Профессор, хотя в его собственном голосе пробивалась нервозность. — Так называемая проприоцептивная дезориентация. Без визуальных ориентиров вестибулярный аппарат…
— Заткнитесь! — вдруг рявкнула Хлое. — Заткнитесь со своей наукой! Мне дышать нечем! Здесь нет воздуха!
— Воздух есть, — прозвучал тихий, ровный, совершенно невозмутимый голос Клары.
Это был первый раз, когда она подала голос. Звук шёл снизу — Клара уже опустилась на корточки и сидела, прижавшись спиной к мокрому камню.
— Воздух идёт снизу, от пола, — тихо продолжила Клара. — Там сквозняк. Он пахнет рекой и старым снегом. Сядьте на корточки, Хлое. Внизу легче.
Сама она садилась так всегда — спиной к твёрдому, лицом к открытому пространству, где можно было увидеть, что приближается, раньше, чем оно окажется рядом. Это не было решением. Тело выбирало это само, годами раньше, чем она успела бы задуматься зачем.
Возникла пауза. В темноте раздался шуршащий звук: Хлое, всхлипывая, сползла по стене вниз, нащупывая руками мокрую глину.
*
Единственным, кто не произнёс ни звука и ни разу не изменил ритма дыхания, был Антуан.
Он стоял, откинув голову назад и упершись затылком в шероховатый известняк. В этой абсолютной темноте он чувствовал себя странно органично. Тьма вокруг него точно соответствовала той чёрной, вымороженной пустоте, поселившейся у него внутри два года назад после похорон дочери. Впервые за долгое время его внутренний мир совпал с внешним. Ему не нужно было изображать нормальность.
Жак сделал шаг вперёд. В темноте послышался сухой щелчок: он зажёг не фонарь, а маленькую, едва мерцающую парафиновую свечу, установленную в защитный жестяной фонарик-«летучую мышь».
Крошечный, дрожащий язычок жёлтого пламени не осветил пространство — он лишь отвоевал у вековой ночи пятачок радиусом в полметра.
Восемь лиц проявились из темноты. Они выглядели так, будто прошёл не час, а сутки. Бледные, с расширенными зрачками, с каплями пота на лбах. Виктор стоял, плотно прижавшись лопатками к стене. Хлое сидела на корточках, обняв колени. Софи судорожно трогала пальцами своё лицо, проверяя, на месте ли нос и губы.
Жак держал свечу на уровне груди. Жёлтое пламя отражалось в его абсолютно спокойных, глубоких зрачках.
— Это единственный свет, который у нас будет на сегодня, — сказал Жак. — Берегите его глазами. Пошли.
Он развернулся и первым шагнул в узкий, уходящий вниз штрек, где потолок опускался до уровня человеческого плеча.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Группа шла уже четыре часа.
Привычное ощущение времени на поверхности рухнуло в первые же минуты пути: без часов и без смены освещения получасовой переход казался бесконечностью, а любая остановка — избавлением. Штрек петлял, то сужаясь до плечевого прохода, то ненадолго расширяясь в невысокие камеры, где можно было хотя бы разогнуть спину.
Густой, влажный воздух уплотнился. Дышать приходилось согнувшись пополам. У Виктора немилосердно болела поясница, но показать слабость перед этой «командой неудачников» он пока ещё не мог. Он шёл за Жаком, тяжело дыша и проклиная каждую минуту этого похода. В голове его, вопреки темноте и усталости, продолжали крутиться цифры — курс акций на закрытии биржи, неоплаченный чек за яхтенную стоянку, дата совета директоров, который состоится без него, — будто если он перестанет их считать, то потеряет последнюю нить, связывающую его с человеком, которым он был ещё вчера утром.
Софи держалась третьей, стараясь идти след в след за Матьё — так меньше приходилось трогать руками стены. К концу второго часа её пальцы уже покрылись тонкой коркой засохшей глины, и это раздражало её сильнее, чем сама усталость: она то и дело незаметно обтирала ладони об изнанку куртки, будто это могло что-то изменить. Она поймала себя на том, что мысленно выстраивает кадр — как бы это выглядело в объективе, серия «Женщина в темноте», чёрно-белая, зернистая, — и тут же одёрнула себя с раздражением: здесь не было ни одного объектива, ни одного зрителя, а привычка сочинять себе аудиторию оказалась цепче, чем она предполагала.