Петр Сойфер – Сельмая степень тишины (страница 10)

В подвальном этаже было холодно ровно настолько, насколько нужно, — плюс четыре, влажность контролируется, свет люминесцентный, безжалостный и честный. Клара прошла в раздевалку, сняла пальто, повесила его на крюк с той же методичностью, с которой раскладывала инструменты, и на секунду задержала руку на плече пальто, ощущая, как ткань, ещё хранившая тепло машины, начинает отдавать это тепло холодному воздуху комнаты, — быстрее, чем отдаёт тепло человеческое тело, но по той же самой физике, по тому же неумолимому закону остывания, знакомому ей на молекулярном уровне лучше, чем большинству физиков.

Она надела халат — свежий, из тех, что кладёт в шкаф прачечная института раз в сутки, всегда сложенные одинаково, всегда пахнущие одинаково: слабым химическим отбеливателем, перекрывающим все прочие запахи, — и, застёгивая пуговицы, чувствовала, как ткань холодит кожу через тонкую блузку, температура ткани всегда чуть ниже температуры воздуха в помещении, потому что халаты хранятся у наружной стены, куда меньше проникает тепло от вентиляции. Перчатки она натягивала с тем же вниманием, с каким хирург проверяет швы: сначала левая, палец за пальцем, потом правая, — латекс липнет к чуть влажной от волнения или просто от привычного напряжения коже ладоней, и этот липкий, почти неприятный первый контакт с перчаткой Клара воспринимала как сигнал готовности, как звонок, предваряющий начало действия.

Волосы она собрала под шапочку, хотя знала — знала твёрдо, эмпирически, годами наблюдения за собственным телом, — что запах формалина всё равно проникнет туда, куда доберётся, минуя любую защиту, что вечером, дома, распустив волосы перед сном, она поднесёт к лицу прядь и почувствует этот запах снова, слабый, почти призрачный, но безошибочно узнаваемый, — запах, который не выветривался ни шампунем, ни временем, ни расстоянием от института, потому что въедался не в волосы даже, а куда-то глубже, в саму привычку обонять мир через эту единственную, неотступную ноту.

Тело лежало на каталке у входа в прозекторскую, покрытое зелёной простынёй, из-под которой торчала стопа — серая, разбухшая, с содранной у пальцев кожей, похожей на мокрую перчатку, снятую наполовину. Клара остановилась на секунду, не из брезгливости, а из уважения, — так останавливаются перед дверью, в которую собираются войти без разрешения хозяина, зная, что хозяин уже никогда не сможет ни разрешить, ни запретить.

— Здравствуйте, — сказала она вслух, тихо, себе, не ему, хотя формально обращалась к нему.

Это было единственное, что она себе позволяла: приветствие.

Наружный осмотр она проводила ещё до описи вещей — так было положено по внутреннему порядку института, хотя не все патологи следовали этому порядку так пунктуально, как она. Она откинула простыню целиком, включила направленный свет над столом, и лампа выхватила тело во всей его подробности: кожу кистей рук, побелевшую и сморщенную настолько, что напоминала перчатку прачки после долгой стирки, — феномен, известный студентам-медикам под именем «руки прачки», washerwoman's hands, но Клара давно перестала пользоваться этим прозвищем даже мысленно, находя его слишком легкомысленным для того, что видела перед собой. Под ногтями — тёмная, почти чёрная тина, забившаяся глубоко в ложе ногтевой пластины; она взяла тонкий инструмент и аккуратно, методично, палец за пальцем, извлекла образец этой тины в отдельную пробирку — возможный источник информации о месте, где тело провело своё время до того, как его вынесло к Летциграбену.

Мацерация кожи была выраженной, но не предельной: эпидермис отслаивался пластами на кистях и стопах, но на туловище держался достаточно плотно, чтобы судить о сложении и приблизительном возрасте. Документов при теле не нашли — карманы куртки были пусты, если не считать той единственной застёгнутой молнии внутреннего кармана, до которой руки ещё не дошли, — а лицо было изменено водой достаточно, чтобы идентификация по внешности представлялась делом сомнительным, требующим стоматологической карты или анализа ДНК, если объявится хоть какой-то родственник, готовый предоставить образец для сравнения.

Клара двигалась вдоль тела медленно, называя вслух каждую находку для диктофона.

Она осмотрела шею, ключицы, ребра сквозь кожу, пальпируя каждую область тем особым нажимом, который отличает диагностическую пальпацию от простого касания, — нажим, рассчитанный до грамма, выверенный годами на живых пациентах ещё в те времена, когда она заканчивала интернатуру в терапии и только потом окончательно перешла на сторону тех, кто уже не отвечает жалобой на боль. На левом предплечье, у самого локтевого сгиба, обнаружился след — старый, зарубцевавшийся, не имеющий отношения к реке, к утоплению, к последним неделям жизни этого человека: шрам от давнего перелома, вправленного, судя по неровности линии, не самым аккуратным хирургом, возможно, в другой стране, возможно, много десятилетий назад. Клара провела по нему подушечкой пальца в перчатке, ощущая под латексом лёгкую выпуклость костной мозоли.

Волосы на затылке слиплись от ила в плотный колтун, и, раздвигая их пинцетом, Клара обнаружила небольшую, зажившую давно ссадину на коже головы — тоже старую, тоже не относящуюся к делу, но она отметила её вслух для протокола, потому что в её ремесле не бывает несущественных находок, бывают только находки, чья существенность пока не установлена. Запах ила усилился, когда она наклонилась ближе к волосам, — тяжёлый, сладковато-гнилостный запах речного дна, смешанный с чем-то металлическим, возможно, следами ржавчины от той самой коряги, что держала тело столько дней. Она вдохнула этот запах спокойно, не отстраняясь, — обоняние патологоанатома со временем перестаёт защищаться от неприятного, оно просто регистрирует состав, как регистрирует газовый хроматограф, без брезгливости и без наслаждения, чистая функция.

Глаза мужчины были прикрыты неплотно, роговица помутнела характерным для длительного пребывания в воде образом, и Клара, приподняв веко тонким инструментом, отметила степень этого помутнения для протокола, привычно и без содрогания, — там, где непривычный человек отвёл бы взгляд, она смотрела дольше положенного, потому что взгляд, отведённый вовремя, оставляет вопрос без ответа, а вопрос без ответа хуже любой неприглядной картины. Кожа лица, вздувшаяся неравномерно, стёрла черты настолько, что восстановить по ним прижизненный облик было бы делом художника-реконструктора, а не патологоанатома, — работа, которая, возможно, впереди, если следствие не найдёт родственников по другим приметам.

Перед описью Клара ещё раз вернулась к голове и шее — не из-за того, что протокол требовал повторного осмотра, а из того внутреннего правила, которому она сама себя научила ещё в интернатуре: прежде чем перейти от наружного к внутреннему, нужно ещё раз пройти глазами по всей поверхности целиком, чтобы не пропустить ничего, что потом придётся восстанавливать из памяти, а память, даже её собственная, всё-таки подводит, чаще, чем признаётся вслух.

Затылок шеи был мягким, граница между лицом и волосатой частью головы стёрта из-за разбухания, и когда Клара провела пальцами по этой границе, кожа прогибалась под пальцами тем особым образом, каким расступается влажная бумага, если её тронуть после долгого лежания в воде. Она отметила три точечные кровоизлияния на коже шеи, мелкие, точечные, не складывающиеся в чёткий рисунок удавления, и отложила их оценку на будущее, на тот этап, когда внутренний осмотр даст достаточно материала, чтобы отличить прижизненное повреждение от артефакта длительного пребывания в воде.

Опись личных вещей — таков был следующий этап. Одежда мужчины, вернее, то, что от неё осталось, была разложена лаборантом на отдельном столе: куртка, разбухшая до состояния мешка с песком, брюки, один ботинок. И маленький предмет во внутреннем кармане куртки, застёгнутом на молнию, — единственное застёгнутое место во всей этой мокрой хронике распада.

Лаборант, парень по имени Дитер, осторожно вынул его пинцетом и положил в пластиковый лоток.

— Странно, что не потерялось, — сказал он. — Молния держала.

— Хорошая молния, — сказала Клара, не отрывая взгляда от лотка. — Швейцарская, наверное.

Дитер хмыкнул — не потому что фраза была смешной, а потому что любая реплика, произнесённая в прозекторской в четвёртом часу ночи, звучит немного смешной просто по факту своего существования в этих стенах, где смех не запрещён, но воспринимается организмом как что-то избыточное, требующее дополнительного усилия.

Он был из новых, работал в институте меньше года, и Клара ещё не привыкла к его манере комментировать находки — не из панибратства, а, кажется, из потребности заполнить тишину прозекторской чем-то человеческим, хотя бы репликой о молнии. Старые лаборанты, работавшие с ней десятилетиями, давно перестали произносить что-либо, кроме номеров и названий органов; их молчание Клара находила профессиональным, почти изящным. Молчание Дитера ещё не устоялось, оно то и дело прорывалось этими короткими репликами, и Клара терпела их так, как терпят шум за стеной в первые недели после переезда, — зная, что со временем звук либо стихнет, либо перестанет замечаться.