Петр Сойфер – Последний свидетель (страница 3)

Она нажала кнопку у ворот. Камера повернулась, голос — женский, вежливый, профессиональный:

— Дом «Вермон». Вы записаны?

— Симона Вассер. Месье де Вермон ждёт меня.

Ворота открылись медленно, с писком, который не вписывался в аристократическую обстановку. Симона шла по аллее, считая шаги. Сорок семь от ворот до крыльца. Достаточно, чтобы почувствовать масштаб. Достаточно, чтобы понять — здесь жили, умирали, и никто не слышал криков за этим забором.

Вестибюль был высоким, с мраморным полом и лестницей в стиле Людовика XVI. Портреты на стенах — семья де Вермон, предположила Симона. Мужчины в мундирах, женщины в балльных платьях. Потом, ближе к нашему времени, пустые рамы. Кто-то убрал современные фотографии. Или — их никогда не вешали.

— Мадемуазель Вассер?

Он стоял у лестницы. Симона увидела его раньше, чем он её — профессиональная привычка, которую она не осознавала. Поль де Вермон был высоким, худощавым, с тёмными волосами, аккуратно подстриженными, и руками, которые он держал сложенными перед собой — медицинская поза, «я не угрожаю». Белый халат, но не больничный — дорогой, с вышитым логотипом дома. Брюки тёмные, рубашка голубая, галстук — нет, галстука не было. Слишком неформально для врача, слишком аккуратно для медбрата.

— Месье де Вермон. Спасибо, что уделили время.

— Напротив. Я благодарен, что вы согласились. Элоди... мадам Бернар была особенной. Её история deserves to be told.

Он говорил на английском — «deserves to be told» — потом, заметив её взгляд, перешёл на французский.

— Простите. Я иногда... привычка. Мать была англичанкой.

— Ничего. Я тоже иногда думаю на других языках.

Это была ложь, но удобная. Они обменялись улыбками — профессиональными, оценивающими. Симона знала этот танец. Она танцевала его тридцать лет, только партнёры менялись.

— Я могу показать вам дом? — спросил Поль. — Или вы предпочитаете сразу поговорить?

— Дом, — сказала Симона. — Я хочу понять, где жила Элоди.

Они шли по коридорам. Поль шёл медленно, словно подстраиваясь под темп пожилых жильцов, которых они встречали. Старушка в кресле-коляске, мужчина с тростью у окна, пара, играющая в шахматы в уголке. Все здоровались с Полем — не вежливо, а тепло, по-настоящему. «Поль, мой ангел», — сказала старушка в коляске. «Поль, вы обещали мне книгу», — напомнил шахматист.

— Вы популярны, — заметила Симона.

— Я здесь давно. Семь лет. Для них — это вечность. Для меня тоже.

Он открыл дверь в сад. Октябрь, но розы ещё цвели — в парнике, за стеклом. Скамейки, дорожки, фонтан, не работающий.

— Элоди любила сад, — сказал Поль. — Она выходила сюда каждое утро, даже когда уже не могла ходить. Я носил её на кресле.

— Вы носили её?

— Я носил многих. Это часть работы.

Они остановились у розария. Поль наклонился, коснулся бутона — осторожно, как касаются раны.

— Она говорила о войне. Редко, но... когда говорила, это было как исповедь. Ravensbrück. Номер. Татуировка, которую она показывала мне — только мне, потому что я менял ей повязки.

— Что она говорила?

— Что забыла, как пахнет свобода. Что вернулась во Францию, и Франция была другой. Что люди, которые выжили, не знали, что делать с выживанием.

Симона смотрела на его руки. Они дрожали — едва заметно, но она видела. От холода? От памяти? От лжи?

— Вы плакали, когда она умерла?

Поль выпрямился. Его лицо не изменилось — всё та же мягкая, внимательная маска. Но глаза. На долю секунды — пустота. Как у человека, который смотрит в зеркало и не узнаёт себя.

— Я плачу над каждым, — сказал он тихо. — Это профессиональный риск. Или — профессиональная необходимость.

Они вернулись внутрь. Поль провёл её в кабинет — не медицинский, скорее библиотеку, с книгами в кожаных переплётах, с картой Франции на стене, с фотографией в рамке: молодой человек в очках, похожий на Поля, но не он.

— Мой отец, — сказал Поль, не спрашивая. — Он посвятил жизнь истории. В частности — истории этого дома.

— Истории дома?

— Семьи де Вермон. Мы... были связаны. До войны. Потом — нет.

Симона подошла к карте. Мелким шрифтом, рукой отца Поля, были отмечены точки — Париж, Мёдон, Версаль, Лион. И надпись: «Сеть помощи, 1943-1944. Семья де Вермон — организаторы».

— Ваш отец изучал Сопротивление?

— Он изучал правду. Которую никто не хотел слышать.

Они сели за стол. Поль достал папку — тоньше, чем у Клэр, но аккуратнее.

— Это материалы для памятной статьи. Биография Элоди, как я её знаю. Но есть пробелы. Годы 1942-1943, до ареста. Она не говорила, где была, что делала. Только — «связная». Я думал, вы, как историк, могли бы...

— Я не историк, — перебила Симона. — Я читаю людей.

— Читаете?

— Я смотрю на тексты и вижу, что в них есть, и чего нет. Некрологи, например. Некролог Элоди Бернар написан... бережно. Как будто автор боялся что-то сломать.

Поль молчал. Потом:

— Я писал его сам. Директор попросил. Я знал её лучше всех.

— Вы знали её лучше всех, — повторила Симона. Не вопрос.

Они смотрели друг на друга. В кабинете было тихо — только часы на камине, старинные, с боем каждые пятнадцать минут. Первый удар. Второй. Третий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.