Петр Сойфер – Последний свидетель (страница 2)
— Нашли что?
— Несоответствие. Три несоответствия. Пока.
Симона поднялась с пола, не спеша. Её колени хрустнули — шестьдесят девять лет, она не скрывала возраст, но и не приветствовала его напоминания. Она предложила Клэр кофе, та отказалась, потом передумала, потом взяла чашку и выпила залпом, как воду.
— Рассказывайте.
Клэр открыла папку. Первый лист — копия архивной справки, шрифт пишущей машинки, дата 1962 года.
— Жорж Амель. Орден Почётного легиона, 1958 год. Основание: участие в подпольной сети «Немо» с 1943 по 1944, передача информации о перемещении немецких войск, спасение двух пилотов союзной авиации.
Симона кивнула. Стандартная биография, ничего особенного.
— Я пошла в архивы военного времени. Национальные архивы в Пьерфитте, отделение окупации. Искала документы о сети «Немо».
— И?
— Сеть «Немо» существовала. Реальная, проверенная, десятки агентов. Но Жорж Амель в её документах не значится. Ни в списках арестованных гестапо, ни в списках награждённых послевоенной комиссией, ни в мемуарах выживших участников.
Симона взяла справку. Бумага была старой, но не слишком — копия сделана в 1980-х, судя по штампу.
— Может, он действовал под псевдонимом?
— Я думала об этом. Но в сети «Немо» псевдонимы тоже задокументированы. «Немо» была не партизанской ячейкой — это была бюрократическая машина. У них были шифры, коды, но каждый агент имел регистрационный номер. Я проверила все номера, выданные в 1943-1944. Жорж Амель не значится.
Симона посмотрела на фотографию — улыбающийся старик в кресле на террасе.
— Кто выдал орден?
— Комиссия по делам ветеранов, 1958. Председатель — бывший член Сопротивления, умер в 1971. Документы комиссии частично утеряны. Но я нашла кое-что ещё.
Клэр достала второй лист. Фотокопия, качество плохое, края обрезаны.
— Список. 1944 год. Составленный вишистской полицией. «Агенты гестапо, осведомители, лица, сотрудничавшие с оккупационными властями». Раздел: молодёжный корпус. Там есть имя — Жорж Амель, 17 лет, адрес в 16-м округе. Осведомитель, зарегистрированный с января 1944. Награждён продовольственными карточками за информацию о «подозрительных лицах».
Симона молчала. Она смотрела на фотографию, потом на список, потом снова на фотографию.
— Это не доказательство, — сказала она наконец. — Имя. Возраст. Адрес. Мог быть однофамилец.
— Адрес совпадает с адресом в послевоенных документах Жоржа Амеля. 12, rue de la Pompe. Я проверила.
— И всё же. Вишистская полиция могла ошибаться. Записывать невинных. Это было время...
— Я знаю, — Клэр перебила, что было для неё нетипично — она обычно слушала, кивала, записывала. — Я знаю, что это не доказательство. Но я нашла третье.
Третий лист. Документ на бланке с гербом, подпись секретаря мэрии 16-го округа, 1946 год.
— Заявление на изменение записи актов гражданского состояния. Жорж Амель, 19 лет, просит внести исправление в свидетельство о рождении: «в связи с ошибкой при регистрации». Меняет имя отца. С «Амель, Жан, торговец» на «Амель, Жан, погибший в Сопротивлении, 1944».
Симона взяла документ. Руки Клэр дрожали — от усталости, от кофе, от чего-то другого.
— Он переписал свою биографию, — сказала Симона. Не вопрос.
— Он переписал её в 1946-м. Когда хаос был ещё полным, когда документы проверялись формально, когда любой, кто заявлял о Сопротивлении, получал слушание. И он не был одинок.
Клэр разложила ещё два листа. Раймон Куртуа — копия служебной характеристики из вишистской администрации, 1943, «скрупулёзный, исполнительный, рекомендуется для работы с персональными данными». И послевоенная справка — «активный участник Сопротивления, связной подпольной сети».
Анри Дюваль — донос в гестапо, апрель 1943, подпись заверена, «семья де Вермон, подпольная типография, адрес...». И послевоенная медаль — «организатор подпольной типографии, спасён от гестапо благодаря предупреждению изнутри».
— Трое из пяти, — сказала Клэр. — Я проверяла четвёртую, Марту Сежурне. Пока не нашла прямых документов, но нашла кое-что другое. Монастырь Сен-Жермен-де-Пре. 1944 год. Арестованы восемь беженцев, укрытых там. Список составлен по доносу. Единственный свидетель — девятнадцатилетняя дочь экономки, имя не указано, но адрес совпадает с адресом Марты Сежурне в 1946-м.
— И Элоди Бернар?
— Пока ничего. Ни подтверждения, ни опровержения. Чистая биография: связная, арестована в 1943, Ravensbrück, освобождена в 1945, орден Почётного легиона 1952.
Симона встала, подошла к окну. Монмартр оживал — голоса с улицы, шаги, запах выпечки из пекарни на углу.
— Вы сделали хорошую работу, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я устала, — ответила Клэр, и в её голосе впервые за утро появилась не усталость, а что-то другое. Страх, может быть. Или — разочарование. — Я думала, мы ловим убийц. А мы — что? Разоблачаем мёртвых?
Симона обернулась.
— Мы ищем паттерн. Пять смертей. Трое — коллаборационисты, притворившиеся героями. Четвёртая — вероятно, тоже. Пятая — неизвестно. Если есть паттерн, есть и тот, кто его видит.
— Убийца убивает стариков за грехи молодости?
— Убийца убивает стариков за ложь, которая пережила их молодость. Это разные вещи.
Клэр собирала папку, не глядя.
— Я хочу поехать в «Вермон», — сказала она. — Неофициально. Волонтёром, или...
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы молоды, потому что вы не умеете лгать, потому что там уже кто-то есть. Медбрат Поль. Он идеален, Клэр. Идеальные люди в таких местах — или ангелы, или очень хорошо подготовлены.
Клэр подняла глаза. Впервые за утро она улыбнулась — слабо, но по-настоящему.
— Вы боитесь за меня, Симона?
— Я боюсь, что вы станете следующей, кого он прочтёт. И прочтёт правильно.
Клэр ушла с папкой. Симона осталась одна с пятью фотографиями на полу.
Она долго смотрела на одну строчку в форуме: «Особенно медбрату Полю — он был с ней до конца». Пять смертей. Одно имя рядом с каждой.
Она взяла телефон. Не звонить — проверить.
Дом «Вермон». Сайт элегантный. Под заголовком «Наша команда»: директор, медсёстры. И он — Поль де Вермон, 34 года, старший медбрат. Лицо открытое, взгляд прямой, улыбка, которую тренируют, чтобы внушать доверие.
Симона записала в блокнот одно слово: «Де Вермон».
Потом открыла сайт Национальных архивов. Отдел оккупации, фонды конфискованного имущества.
Поместье Вермон, Мёдон. Конфисковано в 1944 году. Семья де Вермон, расстреляна.
Она закрыла ноутбук.
Медбрат с фамилией де Вермон работает в доме де Вермонов. Ухаживает за жильцами, кавалерами орденов Сопротивления. Присутствует при каждой смерти.
Это не совпадение. Это — авторский замысел.
Она поднялась, взяла пальто. Мёдон — сорок минут на RER. Дом «Вермон» принимал посетителей по записи, но историческому консультанту, который хочет поговорить об Элоди Бернар, не откажут.
— Клэр, — позвонила она уже из такси. — Идите в архивы. Семья де Вермон, поместье, война, конфискация. Всё что найдёте. И Клэр...
— Да?
— Не звоните Леблану. Пока нет.
Глава 3. Архивы говорят
Мёдон был серым в октябре — не печально-серым, а деловито, как рабочий костюм. Симона ехала на поезде RER, потом на автобусе, потом шла пешком по улице, которую она не знала. Она не любила пригороды Парижа — они были для неё пространством без памяти, построенным после войны, когда память казалась роскошью.
Дом «Вермон» появился неожиданно — поворот за церковью, и вдруг забор, каменные столбы, кованые ворота. За ними — аллея каштанов, уже осыпавшихся, и белый фасад, классический, с мансардными окнами и колоннами у входа. Не больница. Не дом престарелых. Поместье, которое притворялось домом престарелых.