Петр Сойфер – Переводчик запахов (страница 3)

Женщина лет тридцати, возможно тридцати одного. Тёмные волосы убраны тщательно — с усилием тщательно, не привычно. Платье хорошее, но надетое без интереса к себе. Руки — сцеплены на коленях, пальцы белые от давления.

— Синьора, — сказал Доменико. — Чем могу.

— Мне нужен парфюм, — сказала она. И после паузы, как будто это требовало отдельного решения: — Я хочу пахнуть иначе.

Иначе — чем? Чем сейчас, чем вчера, чем его любовница, чем она сама была три года назад? «Иначе» — самое пустое слово в моей профессии и самое честное одновременно. Человек, который говорит «иначе», не знает, чего хочет, но точно знает, чего не хочет. Это уже половина работы.

— Иначе — это хорошее начало, — сказал Доменико. — Расскажите мне о вашем муже.

Она моргнула.

— Я не говорила о муже.

— Нет. — Он сел напротив. — Но женщина, которая хочет пахнуть иначе, обычно хочет этого для кого-то конкретного. Или от кого-то конкретного. Муж — первое предположение.

Долгая пауза. Потом — не обида, а что-то похожее на облегчение: её разгадали, и теперь можно не притворяться.

— Торговец льдом, — сказала она. — Привозит лёд с Везувия. Хороший бизнес — летом особенно. Мы живём хорошо.

— Но?

— Нет никакого «но». — Она посмотрела на него ровно. — Я просто хочу другой парфюм.

Есть «но». Оно сидит в том, как она сказала «хороший бизнес» — с той интонацией, с которой перечисляют чужие достоинства, не свои. «Мы живём хорошо» — не «мне хорошо». Разница в одном слове, но это разные предложения на разных языках.

Доменико встал и пошёл к полкам.

Он работал методично — левая рука вдоль нижнего ряда, правая по среднему. Выбирал не спеша, давая каждой склянке секунду — не нюхал, просто держал, как держат письмо, прежде чем читать, чувствуя вес бумаги.

Ей нужно что-то лёгкое. Цитрусовое, может быть, с флоральной серединой. Что-то, что говорит: я здесь, я другая, я выбрала это сама. Не тяжёлое — тяжёлое для женщины, которая и так несёт что-то, что не называет вслух.

Он снял четыре склянки. Поставил на стол.

Лео в этот момент входил из задней комнаты с пустым подносом — убирал после утренней работы. Прошёл мимо, поставил поднос на полку, взял что-то с нижнего ряда.

Что-то взял. Что — я не видел. Переставил? Убрал? Добавил? Лео аккуратен с полками, я знаю это. Он не трогает то, что не его.

— Лео, — сказал Доменико, не оборачиваясь.

— Да, маэстро.

— Ты сегодня переставлял что-нибудь на нижнем ряду?

Пауза — короткая, но настоящая.

— Только вернул на место то, что вы доставали вчера.

— Хорошо.

«Вернул на место» — это правда или слова, которые звучат как правда? Слова — плохой детектор. Раньше у меня был другой.

Он вернулся к столу. Взял первую склянку — открыл, поднёс к носу по привычке, поставил перед Сильвией.

— Первое слово.

— Лето, — сказала она сразу. — Горячее.

— Вторая.

— Моря я никогда не видела. Но, наверное, вот так.

Хорошо. Она чувствует точно — образами, не названиями. Это лучше названий.

Доменико записал.

Третья склянка.

Сильвия взяла её, поднесла к носу — и замолчала. Не так, как молчат, подбирая слово. Иначе. Как будто слово нашлось сразу, но она не была уверена, что хочет его произносить.

— Что вы чувствуете? — спросил Доменико.

— Странно, — сказала она тихо. — Это похоже на... как будто кто-то разрешил. Что-то разрешил. Я не знаю как объяснить.

«Бойся не того парфюма, который убивает. Бойся того, который открывает. Убитый молчит. Открытый — говорит. А слова — это единственное, что нельзя вернуть обратно в склянку».

Туллио писал это без заголовка, мелко, в третьей тетради, как будто не хотел, чтобы выглядело важным. Теперь я стою над этой женщиной с третьей склянкой в руках и понимаю: он знал. Он знал, что это возможно — и остановился. Я не остановился. Я даже не понял, что начал.

Разрешил.

Доменико посмотрел на склянку в её руках.

Третья склянка. Я поставил четыре. Третья должна была быть бергамот с лавандой — лёгкая, безопасная. Но Лео переставлял нижний ряд. А «Веритас» стоял на нижнем ряду с тех пор, как я убрал его подальше после прошлого клиента.

Холод прошёл от основания шеи вниз — быстро, как вода.

Она нюхает «Веритас».

— Поставьте склянку, — сказал он спокойно.

Она поставила — не сразу, с сожалением, как ставят чашку с недопитым чаем.

— Извините, — сказала она. — Я не хотела...

— Всё хорошо, — сказал Доменико. — Это была не та склянка. Моя ошибка.

Моя ошибка. Да. Чья же ещё. Лео переставил — но кто позволил Лео переставлять нижний ряд? Кто не закрыл «Веритас» отдельно, не поставил метку, не сказал: не трогать? Я. Потому что думал: в задней комнате. Но я вынес его — когда? Вчера ночью, когда сидел с ним в темноте. Поставил на полку и не вспомнил утром.

Он собрал из оставшихся трёх склянок простую, безопасную композицию — бергамот, немного жасмина, база из сандала. Флакон получился правильным: лёгким, летним, именно таким, каким должен быть парфюм для женщины, которая хочет пахнуть иначе, не зная — иначе чем.

Сильвия ушла довольная. Заплатила без торга. У двери обернулась — хотела что-то сказать, не сказала.

Что она хотела сказать — я не знаю. Но та секунда с третьей склянкой — «как будто кто-то разрешил» — это осталось в ней. Я видел это по тому, как она несла флакон: в руке, не в сумке. Как что-то хрупкое.

* * *

Лео ушёл раньше обычного — сослался на дело в квартале. Доменико не спросил — какое дело. Смотрел, как он закрывает за собой дверь, и думал о том, что молодые люди, у которых есть дела в квартале после рабочего дня, обычно идут туда, где говорят, а не туда, где молчат.

Куда он идёт. К кому. О чём будет говорить. Стандартный флакон в среду — клиентка, которая не стала ждать. Теперь это. Я складываю одно с другим и получаю число, которое мне не нравится. Но число — не доказательство. Число — это я, потерявший нос и теперь подозревающий всё, что не могу понять.

Может быть.

Фаустина пришла в лавку в сумерках — принесла хлеб и сыр, поставила на стол в задней комнате молча, как ставят вещи в место, где они всегда стоят.

— Была женщина сегодня, — сказал Доменико.

— Я видела в книге. Контарини.

— Она нюхала не то, что я хотел ей дать.

Фаустина отложила перо.

— «Веритас»?

Она знает название. Я назвал его при ней три недели назад — сам себе, вполголоса, думал, что не слышит. Она всегда слышит то, что я говорю вполголоса. Это её особенность или моя слабость — я никогда не решил.

— Да, — сказал Доменико.

— И что?