Петр Сойфер – Переводчик запахов (страница 2)

— В порту стало чище, — сказал Доменико.

— Да, — согласилась Фаустина. — Значительно чище.

Она вернулась в заднюю комнату. Он слышал, как она открывает книгу и пишет — не поднимая головы.

Мы оба знаем. Мы оба знаем, что оба знаем. И продолжаем. Это не ложь — это договор. Договор, который никто не предлагал и не подписывал, но оба соблюдают. Интересно, кто нарушит первым. Интересно, что будет, когда нарушит.

Интересно — плохое слово. Я боюсь.

За окном Неаполь дышал — смола, рыба, горячий камень, ладан, чужие жизни, восемьдесят тысяч человек, каждый со своим запахом, каждый запах — предложение на языке, которым Доменико больше не говорил.

Он закрыл лавку и некоторое время стоял у двери, держа руку на засове.

Завтра придут новые клиенты. Я буду читать их руки, их платья, пространство между ними и мной — и не чувствовать ничего. И говорить им то, что нужно говорить. Потому что язык живёт не в носу. Он живёт в памяти.

Пока память держится.

Глава II

Церковь Сан-Дженнаро пахла — Доменико знал это так же точно, как знал, что земля под ногами твёрдая, даже когда не смотрел вниз. Ладан сомалийский, смоляной, с горьковатым выходом. Холодный камень, который держит влагу даже в августе. Воск от сотни свечей, каждая со своей историей — богатые жертвовали толстые, в палец шириной, бедные — тонкие, как детские пальцы, сгоравшие за час.

Он стоял у левого придела и ждал.

Каждую неделю одно и то же. Прихожу. Стою. Жду. Как будто обоняние — это опоздавший гость, который вот-вот войдёт в дверь. Туллио сказал бы: ты молишься. Я бы ответил: я не верю в Бога. Он бы сказал: именно поэтому ты молишься носом, а не ртом — потому что нос не умеет лгать о вере.

Кадильница качалась медленно, почти лениво. Дым расходился кольцами в холодном воздухе нефа, поднимался к своду, где святые смотрели вниз с выражением людей, которые знают что-то важное и не считают нужным делиться.

И тут — не запах. Что-то другое.

Дыхание замедлилось само, без его участия. Плечи опустились — он заметил это только потому, что почувствовал, как затёкшие мышцы между лопатками вдруг отпустили. Тело делало что-то, чего он ему не приказывал. Тело помнило: здесь бывает ладан, здесь бывает холодный камень, здесь бывает тишина с запахом — и реагировало на воспоминание так же, как реагировало бы на реальность.

Фантом. Это называется фантом. Моряки, потерявшие руку, чувствуют боль в пальцах, которых нет. Я чувствую запах, которого не чувствую. Это не выздоровление. Это насмешка — тело утешает себя тем, что помнит. Не принимай это за знак. Это не знак.

Он простоял ещё несколько минут, позволяя плечам оставаться опущенными — это было почти приятно, эта мышечная ложь — и уже собирался уходить, когда услышал голос.

— Видите вон ту свечу? Третья слева от алтаря. Она горит иначе.

Доменико обернулся.

Леандро Пизано стоял в двух шагах — молодой, с тем особым видом человека, который вошёл минуту назад, но держится так, будто был здесь всегда. Двадцать три года, тёмные волосы, нос — прямой, хорошей формы, из тех, что вызывают доверие у клиентов, ожидающих «орган чувств». Одет небогато, но с достоинством бедности, которая знает себе цену.

— Иначе — это как? — спросил Доменико.

— Мигает не от сквозняка. Мигает изнутри — фитиль влажный, воск с примесью. Дешёвый воск, в котором много животного жира. Он горит с запахом, который... — Лео на секунду закрыл глаза, — ...похож на запах кухни после ужина, когда жар погас, но жир ещё тёплый. Кто-то пожертвовал дешёвую свечу и поставил её рядом с дорогими. Через час она погаснет. Остальные будут гореть до утра.

Вот. Доменико смотрел на него и чувствовал что-то тупое и неприятное где-то за грудиной — не боль, скорее давление. Он описывает точно. Не красиво — точно. Временная диаграмма: кухня после ужина, жар погас, жир ещё тёплый. Это фразист, не Словарь — он строит предложения, а не просто называет. А ему двадцать три. В двадцать три я ещё путал тяжёлое с горьким.

— Вы не должны были быть здесь, — сказал Доменико.

— Я живу в квартале, — сказал Лео без защиты в голосе. — Иногда захожу. — Пауза. — Вы тоже здесь каждую неделю. Я видел вас здесь не раз.

«Видел». Доменико убрал это слово в ту же мысленную папку, куда убирал всё, что пока не знал, куда деть.

— Была клиентка, — сказал Лео, переводя взгляд обратно на свечи. Небрежно — слишком небрежно для человека, который говорит случайное. — Пока вас не было в лавке. В среду, после полудня. Я сказал, что вы вернётесь к вечеру, она не захотела ждать. Взяла флакон сама — я выписал квитанцию.

— Какой флакон?

— Розовую воду с мускусом. Стандартный.

Стандартный. Посмотри на него — он говорит «стандартный» и смотрит на свечи, не на меня. Когда человек смотрит в сторону, говоря «стандартный» — это не всегда ложь. Иногда это просто неловкость. Я не знаю, что это здесь. Раньше я бы знал.

— Хорошо, — сказал Доменико.

Они помолчали. В тишине церкви было что-то, что делало молчание между двумя людьми более плотным, чем на улице — как будто своды собирали его и не давали рассеяться.

— Маэстро, — сказал Лео.

— Да.

— Та партия в задней комнате. Три недели стоит. Вы не говорили, для какого заказа.

Вот настоящий вопрос. Всё остальное было вступлением к этому. Доменико посмотрел на него — спокойно, профессионально, как смотрят на склянку, которую изучают, а не на человека, которому отвечают.

— Не для заказа, — сказал он. — Эксперимент.

— Можно понюхать?

— Нет.

Слово вышло быстрее, чем он успел решить — надо ли. Лео не обиделся. Или сделал вид, что не обиделся — разница между этими двумя вещами была именно того рода, которую Доменико раньше чувствовал носом.

Он умнее, чем я хочу, чтобы он был. Он острее, чем удобно. Он будет лучше меня — через пять лет, через три, может быть. И он это знает. Ещё не знает, что знает — но чувствует. Эта жадность в нём, эта точность — она требует места.

— Я пойду, — сказал Лео. — До завтра, маэстро.

Он ушёл так же, как вошёл — без усилий, не оборачиваясь, с той лёгкостью молодого тела, которое ещё не знает, что за каждый шаг придётся платить.

Доменико остался.

Кадильница качалась. Дешёвая свеча мигала — действительно изнутри, действительно иначе. Лео был прав.

Он прав. Он умеет. Он будет лучше.

Я должен быть рад — это моя работа, растить того, кто лучше. Туллио был рад мне. Говорил: ты уже видишь то, чего я не вижу, это правильно, это так и должно быть.

Туллио не терял обоняния в сорок два.

Доменико вышел из церкви в темноту переулка. Неаполь вечером был другим — тише по звуку, плотнее по всему остальному, люди возвращались домой и закрывали ставни, и город сжимался, становился меньше, теснее, почти уютным той теснотой, в которой трудно дышать, но одиноко не бывает.

Фаустина не спала — он видел свет в окне задней комнаты ещё с улицы. Поднялся, открыл дверь тихо. Прошёл через переднюю, мимо полок с двумястами молчащими склянками.

В задней комнате на столе горела свеча. Фаустина ушла — свеча осталась. Рядом — книга, закрытая, и на ней маленькая склянка, которую он не ставил сюда.

«Веритас».

Она взяла её с полки. Зачем взяла — поставила сюда, как вопрос. Как вещь, которую кладут на видное место, чтобы сказать: я знаю, что это здесь. Я знаю, что ты об этом думаешь. Мы не говорим, но я знаю.

Он сел. Взял склянку в руки. Не открывал.

За стеной Фаустина дышала во сне ровно — он слышал это сквозь тонкую перегородку. Или думал, что слышал. Иногда он уже не был уверен, что слышит, а что достраивает из памяти о том, как она дышит.

Скоро я не буду уверен ни в чём, кроме того, что помню.

За окном Неаполь не спал — он никогда не спал по-настоящему, просто становился тише, давая тем, кто внутри, время побыть с тем, что они держат в руках.

Зачем держит — сам не знает.

Глава III

Сильвия Контарини пришла в первый раз в четверг, в час после полудня, когда лавка была пуста и Доменико сидел в задней комнате с тетрадью Туллио — не читал, просто держал в руках, как держат вещь умершего человека, которая ещё хранит тепло чужой жизни, хотя это, конечно, невозможно и просто кажется.

Лео открыл ей дверь — Доменико слышал голоса, потом шаги, потом стук в перегородку.

— Маэстро. Синьора по личному делу.

По личному делу — это значит, не по рекомендации, не от Маркезе, пришла сама. Такие клиентки бывают двух видов: те, кто точно знает, чего хочет, и те, кто не знает совсем, но пришла, потому что больше некуда. По голосу — второй вид. Что-то напряжённое в том, как она ответила Лео — слишком вежливо, как отвечают людям, которых не замечают.

Он вышел.