Петр Сойфер – Пальма молчания (страница 2)

Она разложила фотографии с места происшествия на столе — методично, в том порядке, в каком они были сделаны. Общий план, средний план, детали. Леблан научил её читать сцены как тексты. Симона научила её слышать то, чего нет.

Два стакана.

Это было первое, что она отметила. Один стакан с остатками виски — на ночном столике, рядом с телефоном. Второй стакан — на письменном столе, пустой, начисто вымытый. Не просто ополоснутый — вымытый. В гостиничном номере, ночью.

Кто моет стаканы в гостиничном номере в час ночи?

Криминалист снял отпечатки с обоих. С первого — только Томас. Со второго — чужие. Женские, по размеру. В базах данных не значатся.

Лина. Та самая — «Лина ушла. Пишу пока помню». Она была здесь. Пила из этого стакана. И помыла его перед уходом.

Зачем моют стакан, когда уходят? Или нервничают. Или — что важнее — знают, что его будут искать.

* * *

Второй вопрос: снотворное.

Рецепт выписан три дня назад. Врач — Рено Клерк, терапевт, нанятый оргкомитетом Каннского фестиваля как медицинский консультант для участников. Томас никогда не был его пациентом — рецепт первый и единственный.

В дневнике: «00:15. Не могу спать. Позвонил врачу, попросил что-нибудь. Он обещал привезти».

Врач приехал лично. В полночь. С рецептурным снотворным — не безрецептурным, а рецептурным, который уже был выписан заранее.

Врач выписал рецепт за три дня до того, как пациент к нему обратился. Это либо халтура. Либо — предусмотрительность.

Клэр позвонила в оргкомитет Канн. Рено Клерк. Медицинский консультант с 2019 года. Контракт ежегодный. Адрес практики — частная клиника «Сент-Катрин» в Ницце. Номер телефона — активный.

Она набрала номер. Автоответчик. Оставила сообщение. Перезвонила через час. Снова автоответчик.

— Симона, — сказала она по телефону, — врач не берёт трубку.

— Давно?

— С утра. После того как в новостях появилась информация о смерти Томаса.

— Понятно. — Пауза. — Что ещё?

— Телефон Томаса. Сброшен до заводских настроек в час сорок утра. Удалённо, через облако. Значит, кто-то знал его пароль или имел доступ к аккаунту.

— Или — сам Томас. Перед тем как заснуть.

— Зачем?

— Не знаю. Но это вопрос. — Голос Симоны был ровным, как всегда. — Клэр, завтра едете в Канн. Официально — сопроводить запрос на судебное сотрудничество с бельгийской стороной. Неофициально — найти врача и найти Лину.

— Лина — фамилия неизвестна?

— Неизвестна. Но в кругу независимых кинематографистов её знают. Томас работал в этой среде два года. Начните там.

* * *

Клэр провела остаток дня за телефонными звонками.

Продюсер фильма — Брюссель, недоступен. Монтажёр — Париж, говорил осторожно, коротко. «Томас работал один. Не доверял материал никому». Оператор — Лион, искренне потрясён, но ничего конкретного. Все знали о фильме. Никто не знал о дневнике.

В половине восьмого она нашла имя.

В одной из бельгийских кинематографических групп в сети — фотография с фестиваля независимого кино в Брюсселе, год назад. Томас Валлен в центре, рядом — молодая женщина с тёмными волосами, подпись под фото: «Томас и его команда». В комментарии кто-то написал: «Лина, ты там?» Ответ: «Да, привет!»

Лина Попеску. Румынка, ассистент режиссёра. Аккаунт в сети — закрытый, последняя публикация три недели назад. Телефона нет в открытом доступе.

Но есть общие знакомые. И общие знакомые иногда отвечают на звонки.

В девять вечера Клэр знала одно: Лина сейчас в Канне. Прячется. И очень не хочет, чтобы её нашли.

Именно поэтому — нужно.

Глава третья

Дневник расследования

Симона читала дневник всю ночь.

Не «Чистые руки» — сначала дневник. Фильм потом. Сначала — то, что человек писал для себя, не для зрителя. Там всегда больше правды.

Томас Валлен вёл его методично, как журналист старой школы. Датированные записи, краткие, без лирики. Факт. Вопрос. Следующий факт. Он думал через письмо — это видно по тому, как запись меняется в процессе: начинается с одного вывода, заканчивается другим.

Симона читала и думала о том, что этот молодой человек был очень хорошим читателем сам по себе. Он видел то, что не лежало на поверхности. Умел задавать правильные вопросы — те, которые не предполагают удобных ответов.

Первые записи — два года назад. Конго, рудник в провинции Южное Киву. Рабочие, которых нанимают через компанию-посредника. Компания зарегистрирована в Люксембурге. Люксембургская компания связана с брюссельским культурным фондом через систему грантов.

«Деньги идут из Брюсселя в Люксембург, из Люксембурга — в Конго, из Конго — обратно в Европу. Но это не гранты. Это отмывание. Кино финансируется, чтобы деньги выглядели чистыми».

Дальше — полгода работы в Африке. Интервью, которые Томас брал у шахтёров через переводчиков. Условия, которые описывались в этих интервью, — детский труд, смерти без расследований, долговая зависимость. Имена компаний, даты, цифры.

Потом — европейская часть. Архивы, финансовые документы, цепочки собственности. Томас был терпелив. Он шёл от компании к компании, от документа к документу, пока не нашёл конец нити.

«Cultural Heritage Fund. Это не фонд. Это крышка на кастрюле. Под крышкой — то, о чём они не хотят говорить».

А потом — три записи, которые появились за последние две недели. Короткие, осторожные, будто Томас сам не был уверен, что правильно понимает.

«Д. говорит, что у него есть внутренние документы фонда. Протоколы заседаний совета. Там — имена».

«Д. боится. Понятно почему. Я тоже начинаю бояться».

«Де Л. знал. Это не халатность и не слепота. Он принял решение».

Симона остановилась на этой записи. «Принял решение». Томас не написал какое именно. Но контекст был ясен: де Лансель знал о смертях в шахтах — и выбрал молчание. Не потому что не видел. Потому что молчание было выгодно.

Она долго сидела с закрытым ноутбуком в темноте. Монмартр за окном успокоился — полночь, улица пустая, только далёкий смех откуда-то снизу.

Он написал: «Принял решение». И это решение стоило ему жизни.

* * *

В три часа ночи она открыла ноутбук снова и поставила «Чистые руки».

Фильм начинался с чёрного экрана и одной фразы — белый текст на чёрном:

«Все персонажи вымышлены. Все события — нет».

Симона усмехнулась. Дерзко. И точно.

Фильм шёл сто семь минут. Она не делала заметок — просто смотрела. Молодой журналист, который расследует схему финансирования культурных проектов в Африке. Постепенно выясняется: за проектами — добыча колтана, кобальта, редкоземельных металлов. Люди, которые добывают их, умирают — от несчастных случаев, от болезней, от «неустановленных причин». Никто не расследует.

В середине фильма — сцена в Канне. Камера скользит по красной дорожке: улыбки, костюмы, бокалы с шампанским. Голос за кадром — тихий, почти бесстрастный: «В этот день в шахте провинции Южное Киву погибли трое рабочих. Их имена не вошли ни в один официальный отчёт».

Финал: журналист умирает. Найден в номере отеля. Остановка сердца. Всем всё понятно. Никто ничего не говорит.

Симона сидела в темноте ещё долго после того, как фильм закончился.

Томас не снял документальный фильм. Он снял хронику. Просто назвал её игровым кино — потому что иначе бы не выпустили. И иначе бы не показали в Канне.

Умно. И смертельно смело.

Она открыла блокнот и написала одно слово: «Де Лансель».

Потом подчеркнула дважды.