Петр Сойфер – Ослепительная тьма (страница 3)

Пил он редко и не умел. После второго стакана свет перестал раскладываться на пигменты и стал просто красным. После третьего это показалось облегчением.

За соседним столом сидели студенты Академии, человек шесть, третий курс. Его они не заметили.

— …а Валлин, — сказал кто-то, и Лукас поднял голову. — Видели его графин?

— Красиво же.

— Красиво. — Голос был развязный, с растяжкой. — Только кому сегодня нужен парень, который девять недель вылизывает один графин? Мы живём в эпоху идей. Можешь вообще не уметь держать кисть, но если идея сносит крышу, ты художник. А Валлин… ну, ремесленник. Мастер по вызову. Позвонишь, и он нарисует тебе твою кухню.

Засмеялись. Кто-то сказал «ну хватит», смех стих, но не кончился.

Лукас встал. Стул за ним опрокинулся и ударился спинкой о плитку. За соседним столом обернулись, и стало тихо. В красном свете он видел лицо говорившего во всех подробностях: прыщ у крыла носа, крошку чипсов в бороде, зрачки, расширенные от полумрака.

— Лукас, ты чего… — начал кто-то.

Он вышел, не застегнув пальто.

Дальше ночь шла кусками. Мост, под ним чёрная вода с плавучими льдинками. Снова Сёдермальм, снова Гётгатан, но уже с другой стороны, с запахом жареного лука из киосков. Очередь у двери клуба, басы, отдававшиеся в груди раньше, чем он их слышал. Внутри было темно и жарко, свет бил стробоскопом, и в его вспышках люди застывали в нелепых позах, словно модели, которым не дали досидеть сеанс.

В туалете у раковины стоял парень в куртке с капюшоном. Они разговорились, и Лукас потом не мог вспомнить, о чём. Помнил только, что сказал «художник», а парень кивнул так, будто это всё объясняло, и вытряхнул ему на ладонь маленькую прозрачную капсулу с белым порошком.

— Держи. Глаза откроет.

Лукас проглотил её, запив тёплой водой из-под крана, и не спросил, что это.

Минут через сорок, уже на улице, мир начал проступать.

Сначала изморозь на крыше припаркованной машины. Каждый кристалл отдельно, с собственной гранью, с собственной искрой. Потом шарф на прохожем: каждый узел вязки, каждая петля, ворсинка, приставшая нитка другого цвета. Трещины в асфальте разветвлялись, как русла рек на аэрофотосъёмке, и в каждой лежала своя тень. Витрина. Кирпичи. Шов между кирпичами. Песчинка в шве.

Светодиодная вывеска мигала. Раньше он этого не видел: свет дрожал с частотой сети, и дрожь резала глаз.

Всё требовало, чтобы его написали. Каждая вещь. Сразу. Глаз хватал, раскладывал, считал углы и пигменты, а вещей не убывало, они лезли со всех сторон, и каждую надо было взять, рассмотреть, запомнить. Лица. Поры на лицах. Пар изо рта, распадающийся на капли.

Лукас побежал.

Бег не помогал. Улица неслась навстречу, и вместе с ней неслось всё: фонари, пороги, ручки дверей, окурки, следы подошв в снегу, рисунок протектора в каждом следе. Он закрыл глаза на бегу, споткнулся, открыл снова. Сердце билось в горле. Во рту пересохло, челюсть сводило.

Зачем. Зачем это всё. Каждая пылинка, каждый блик. Мёртвые вещи. Декорация, которую никто не просил писать.

«Я не хочу это видеть, — стучало в висках в такт сердцу. — Я больше не хочу это видеть».

До мастерской он добрался, когда небо на востоке над Сальтшён посерело и тронулось грязно-розовым. Ключ попал в замок с третьего раза.

В мастерской пахло льняным маслом и скипидаром. Сегодня он почувствовал этот запах впервые за три года, и запах ударил в горло, как нашатырь.

На стене, над столом, висел этюд графина, первый, сентябрьский, маслом по картону. Под ним стоял сам графин. В его круглом теле окно уже светлело, и перевёрнутое небо на дне было розовым.

Лукас взял со стола мастихин. Тяжёлый, стальной, с ромбовидной лопаткой. Подошёл к этюду и одним движением провёл лезвием наискось, от угла до угла. Картон подался с сухим треском. Краска на краях разреза отслоилась чешуйками.

Мало.

Он бросил мастихин на пол и обеими руками поднял графин. Вода качнулась, плеснула через горло ему на запястья. Холодная. Девять недель. Отпечаток пальца на донышке был прямо перед глазами, и Лукас видел каждую дугу, каждую развилку папиллярных линий, все до одной.

Он занёс графин над головой.

Свет за окном изменился.

Розовая полоса над крышами побледнела. Не погасла, а именно побледнела, будто из неё вымыли краситель. Тень от мольберта на полу потеряла край. Лукас моргнул. Под веками появился лёгкий зуд, как от мелкой пыли.

Цвет уходил. Охра на корешках книг стала серой глиной. Синий шарф на гвозде у двери стал серым. Розовое небо в окне стало белым, потом серым. Всё оставалось на местах, все контуры, все предметы, но из них по капле вытекал цвет, и они становились похожи на старый снимок, забытый на солнце.

Потом поплыли контуры. Край стола растёкся. Окно размылось в светлое пятно.

Свет убывал ровно, без рывков, будто кто-то медленно поворачивал реостат.

— Нет, — сказал Лукас. — Нет.

Светлое пятно окна сжалось и посерело. Серое загустело, как молоко. Потом молоко потемнело.

Потом не стало ничего.

Он стоял посреди мастерской с поднятым графином в руках. Чувствовал холодное стекло. Чувствовал воду на запястьях, тяжесть в плечах, сквозняк от окна на шее. Видел темноту. Не черноту ночи, в которой глаз всё равно ловит хоть что-нибудь: щель под дверью, отблеск, серое на сером. Ничего.

Лукас медленно опустил руки. Графин был тяжёлым и скользким. Он присел на корточки, нащупал пол и поставил графин на паркет, осторожно, донышком вниз, проверив пальцами, что тот стоит ровно. Потом убрал руки.

И закричал.

Крик получился сиплым, сорванным, чужим. Лукас поднёс ладони к самому лицу, так близко, что чувствовал на них своё дыхание. Ладоней не было.

В дверь постучали минут через десять. Соседка снизу, пожилая женщина по имени Агнета, услышала крик и грохот упавшего мольберта. Лукас открыл ей, держась за косяк, и сказал в темноту, туда, где был её голос:

— Я не вижу.

Дальше были чужие руки, чужие голоса и запахи, теперь различимые все до одного.

Скорая пахла резиной и антисептиком. Глазная больница Святого Эрика, новый корпус у Каролинской, пахла кофе из автомата и мокрым полом. Врач светила ему фонариком в глаза, и он ничего не видел, но слышал, как она говорит медсестре: «Зрачки реагируют, оба, живо». Ему закапывали в глаза что-то щиплющее, просили смотреть вверх, вниз, налево. Он смотрел туда, куда просили, в темноту.

Потом была неврология, магнитный резонанс, грохочущая труба, в которой он лежал сорок минут и считал суставы на пальцах. Электроды на затылке. Анализ мочи. Синтетический стимулятор, сказали ему, следы.

На третий день к нему пришла невролог, женщина с тихим голосом и холодными руками. Села рядом. Попросила смотреть прямо перед собой. Что-то зашуршало у его лица, потом мерно застрекотало, будто рядом раскручивали маленький барабан.

— Что вы видите?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.