Петр Сойфер – Архетип (страница 4)

Он уснул раньше, чем успел додуматься до чего-то важного.

Или — то, до чего он додумывался, было важным именно потому, что он не успел это осознать.

Глава 4. День минус сорок

Лос-Анджелес. 2 октября. Около полуночи.

Алекс Воробьёв сидел на полу кладовки и смотрел на коробку.

Не открывал. Просто смотрел.

Коробка была самая обычная — картонная, из супермаркета, с надписью «Fragile» на боку, которую он написал сам маркером восемь лет назад при переезде из Нью-Йорка. Внутри — мамины тетради. Он знал это так же точно, как знал, что в холодильнике кончилось молоко и что сценарий версии v23 не будет написан сегодня ночью.

Он пришёл в кладовку за чем-то другим. За старым адаптером для ноутбука, кажется. Или за зарядником. Увидел коробку — и сел.

Это случалось раза три в год. Он заходил, видел, садился, смотрел. Потом вставал и уходил. Ритуал без смысла и без развязки.

Мама умерла в феврале. Он прилетел на похороны один — Ирина предложила поехать вместе, он сказал не надо, это было ошибкой, он понял это в самолёте, но разворачивать самолёт было уже поздно. На похоронах была тётя Галя — мамина сестра, которую он видел три раза в жизни, — и соседка Нина Петровна, которая принесла пирог и плакала громче всех. Он не плакал. Стоял у гроба и думал: она маленькая. Он не ожидал, что она окажется такой маленькой в гробу. При жизни она занимала столько места — не физически, она всегда была худой, почти прозрачной, — а вот так, внутри пространства, внутри комнаты, внутри него. А здесь — маленькая. Как будто что-то ушло вперёд неё и уже не вернётся.

Коробка была заклеена скотчем. Восьмилетним скотчем — пожелтевшим, с пузырями.

Он протянул руку. Остановился.

Проблема была не в том, чтобы открыть. Проблема была в том, что будет после. Пока коробка закрыта — мамины тетради существуют как возможность. Как обещание, которое никто не давал, но которое он сам себе придумал: что там будет что-то важное. Что-то, что объяснит. Её ночные бдения у машинки. Письма без адресата. Фразу, которую он услышал однажды в полусне: «Ты просто ещё не прочитал».

Если открыть — возможность станет фактом. Факт может разочаровать.

Он убрал руку.

Телефон завибрировал. Марк.

— Ты где? — Голос у Марка всегда звучал так, как будто он только что пробежал полмарафона и остановился специально чтобы позвонить.

— Дома.

— Почему не отвечал?

— Думал.

— Думал — это хорошо или плохо?

— Зависит о чём.

Марк помолчал секунду — он умел молчать ровно столько, сколько нужно чтобы собеседник почувствовал, что должен заполнить паузу.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я тебе кое-что хочу предложить. Не по работе. Вернее — по работе, но не так, как ты думаешь. Ты слышал про «Архетип»?

Алекс посмотрел на коробку.

— Нет.

— Центр в Румынии. Трансильвания, горы, всё как полагается. Один мой клиент прошёл — Дэниел Форрест, ты его знаешь, снял тот документальный сериал про климат, — так вот, он вернулся совершенно другим человеком. В хорошем смысле. Написал за три месяца то, что не мог написать три года.

— Марк, я не еду в Румынию.

— Не перебивай. Я не говорю «езжай». Я говорю — там есть первичная встреча в Бухаресте. Просто поговори с ними. Без обязательств. Ты всё равно застрял — сам знаешь.

Алекс знал.

Последний раз он писал что-то своё — не адаптацию, не заказ, а своё — четыре года назад. Начало сценария про мальчика, который растёт в провинциальном русском городе и мечтает уехать. Написал двадцать страниц и остановился. Не потому что не знал, что дальше. Потому что знал слишком хорошо — это был он, и дальше была его жизнь, и его жизнь была именно такой, какой он не хотел её видеть на бумаге. Двадцать страниц лежали в папке с названием «Черновик_не_трогать». Он не трогал.

— Ладно, — сказал он. — Пришли контакт.

— Уже послал. Проверь почту. — Пауза. — И Алекс. Они позвонят сами. Я дал им твой номер.

— Ты дал им мой номер до того, как спросил меня?

— Я знал, что ты согласишься.

Алекс хотел возразить. Потом подумал, что Марк был прав, и это было хуже любого возражения.

— Спокойной ночи, Марк.

— Напиши сцену встречи. Студия ждёт.

Он убрал телефон. Посмотрел на коробку. Встал, выключил свет в кладовке, закрыл дверь.

В кабинете открыл ноутбук. Файл «Сценарий_финал_v23.fdx». Курсор в пустой строке диалога.

Он написал:

ОНА

Ты всё ещё здесь.

Стёр.

Написал снова:

ОНА

Я знала, что ты вернёшься.

Стёр.

Ирина говорила: ты не умеешь заканчивать. Не в смысле — не умеешь завершать проекты. В смысле — ты уходишь, не заканчивая. Просто перестаёшь присутствовать, и в какой-то момент физическое отсутствие — формальность. Он хотел возразить. Потом понял, что любое возражение докажет её правоту. Промолчал. Это тоже доказало её правоту.

Он смотрел на пустую строку диалога.

Потом написал:

ОНА

Ты не знаешь, что сказать.

ОН

Нет.

ОНА

Это честно.

Остановился. Перечитал. Это была не сцена для студии. Это было что-то другое. Он не знал — лучше или хуже.

Сохранил в новый файл. Назвал «Не_для_студии_01».

За окном Лос-Анджелес светился оранжево и равнодушно, как всегда. Город, который не спит не потому что не устаёт, а потому что не умеет отличить день от ночи — слишком много источников света, ни один не главный.

Мама говорила: в нашем городе ночью темно по-настоящему. Ты видишь звёзды. Здесь, наверное, звёзд нет? Он написал ей: есть, просто их не видно. Она ответила: это не то же самое. Это было последнее письмо, которое она написала от руки — уже почти не могла, рука не слушалась. Почерк как кардиограмма: ровно, ровно, потом вдруг вверх, потом снова ровно.

Он закрыл ноутбук. Лёг на диван не раздеваясь.

Подумал: Румыния. Трансильвания. Центр погружения.

Подумал: коробка в кладовке.

Подумал: «ты просто ещё не прочитал».