Петр Муратов – Пацаны. Казанская юность (страница 4)

Так, мало-помалу, я вживался в новый для себя коллектив класса. Да, играл и разбирался в хоккее и футболе, да, мог грамотно «вклеить промеж ушей», да, умел «побазарить» – это тоже необходимо было правильно исполнить, причем не только по содержанию, но и по форме.

Некоторые пацаны свой «базар», или, как еще произносили, «ба́сар», тренировали специально. До сих пор в ушах стоит хрипяще-сипящее, типа зловещее, шипение детским, еще не сломавшимся голоском: «Ну, ты, чё-о-о, деш-ш-шёвка, блин, в натуре, а?! Ты, чушпан, на кого хвост пружинишь? Чё, вальты загрызли что ли? Сма-а-ррри у меня, марёха, ща бампер сверну! Понял?!» Комментарий для непосвященных: «чушпан» – кастрированный поросенок, «марёха» – тот, кого морят, унижают, гнобят. Но что означает фраза «вальты загрызли», честно говоря, забыл. Или более «продвинутая», явно подслушанная у отсидевших старших братьев или корешей фраза: «Забейся в кураж, вша подшхоночная!» («шхонками» на зонах называли койки).

А дворовые песни! Это было нечто совершенно удивительное! Их исполняли с особым выражением и упоением, в сопровождении трёх гитарных аккордов. Кстати, умение бренчать на гитаре, пусть и крайне примитивно, тоже приветствовалось и почиталось.

Но главным моим козырем была хорошая учёба. Это ерунда, когда утверждают, что за это отличников морили, точнее, если от этого не было пользы для других. Но я не жмотился: и домашку дам скатать, и на контрольной списать, и подскажу на уроке, и шпаргалку, когда надо, по возможности, пришлю. Словом, сплошная выгода.

Шампунь, приходя утром в школу до начала первого урока, говорил мне только одно слово: «Быстро!» Это означало, что нужно было быстренько разложить тетради с домашним заданием на подоконнике коридора в нужной последовательности уроков для списывания. И поначалу приходилось мириться с таким неуважительным к себе отношением.

Куцый относился более дружелюбно. Он долгое время сидел у меня за спиной, поэтому со списыванием вообще проблем не возникало. Коровин не раз благодарно говорил мне: «О, Пецца – друг детсца!». Впрочем, это не помешало ему как-то раз на уроке прожечь мне штаны, подложив на стул зажженную спичку. Но это так, мелочь, «типа шутка».

Моя мама не раз ходила к нему домой по заданию родительского комитета класса, изучала условия проживания, общалась с родителями. Куцый был из многодетной неблагополучной семьи: его мать не работала, а отец, бывший фронтовик, крепко выпивал. Помнится, Коровин-старший не раз с гордостью декламировал: «Я – лейтенант! И Толька тоже будет лейтенантом!» Однако будущему «лейтенанту» визиты моей мамы к нему домой не нравились категорически.

Но однажды Куцый резко зауважал мою маму после одного случая. Как-то раз на улице он начал ей откровенно хамить. Мама, хоть и была почти на голову ниже, недолго думая, ловко скрутила его своими сильными спортивными руками и выдала такой грамотный «басар», что тот просто обалдел, совершенно не ожидая подобного от маленькой, интеллигентной с виду женщины. И потом всё расспрашивал меня, где это она научилась так «базарить».

Я отшучивался, но не стал ему рассказывать, что жестокие качели судьбы в годину военного лихолетья забросили мою осиротевшую маму, в то время двенадцатилетнюю девчонку, и в немецко-румынскую оккупацию в Краснодаре, и в детский спецприёмник, и на несколько месяцев – в колонию для малолетних преступников на Ставрополье, где она носила кличку Полковница и кое-что крепко усвоила на всю жизнь. Позже «Полковницу» за хорошее поведение перевели в пятигорское специальное ремесленное училище, готовившее военных радистов. Но война, к счастью, закончилась. С той поры моя дорогая матушка, Людмила Петровна, гордо носит почетное звание «Труженик тыла», а День Победы в нашем доме всегда отмечался как самый светлый, самый радостный праздник. Постоянно звучали военные песни, родители вспоминали те суровые годы, ставили на видное место фотографии погибших родственников (я назван Петром в честь погибших на войне отцов моих родителей). Правда, мама никогда не смотрит военные фильмы: ее до сих пор трясёт от воя заходящего на пике бомбардировщика.

Впрочем, по душам с Куцым она тоже умела поговорить. Как-то раз, уже после окончания школы, мама встретила на улице его, повзрослевшего и немного остепенившегося, и, по-доброму пообщавшись, сделала ему комплимент: «Ты, Толя, стал таким красивым! Если б у меня была дочь, я б ее за тебя отдала!» «Друг детсца», – говорит, – аж зарделся, настолько приятно ему было это услышать.

Но тогда, школяром, Куцый был злым и жестоким гопником, постоянно кого-то «отоваривал» (бил), «обшакаливал» (отнимал деньги) и, понятное дело, курил, – многие его боялись. Он, кстати, единственный из класса не был принят в пионеры. Кое-кто из старших гопников обзывал Куцего «октябрёнком», но из нашего класса на подобный «комплимент» в его адрес не отваживался никто: «промеж ушей» можно было схлопотать железно.

Но были ли такие паца… пардон, мальчики, которые не могли принять и усвоить все те правила, которые не махались, не умели грамотно базарить, не интересовались футболом-хоккеем, не ставили три аккорда на гитаре? Еще и учились не очень? Конечно, были. Участь многих из них в нашей школе оказалась незавидной.

В нашем классе это был прежде всего Тагир Аглиуллин, который переехал с родителями в Казань из райцентра Нурлат где-то в пятом классе. Тихий, скромный, слабенький – мухи не обидит. Морить его, конечно, никто по-настоящему не морил: считалось за низкое, но клевали регулярно. Зачастую просто так, для поддержания своего «рейтинга», из желания самоутвердиться за счет слабого, даже девчонки его задирали.

Дети жестоки и часто безрассудны, особенно, как я заметил, где-то в средних классах, в раннем подростковом периоде. Потом, в старших классах, мозги постепенно начинали заполняться разумом, отношения между учениками становились более уважительными.

К тому же количество девятых классов, в сравнении с восьмыми, уменьшалось на один. Наиболее одиозным ученикам давали понять, что в девятый их не возьмут, предлагая загодя подыскать какое-нибудь ГПТУ. Уходили и те, кто выбирал для дальнейшего образования техникумы или творческие училища (музыкальное, художественное или хореографическое). В результате один класс попадал под сокращение и расформирование. Все мы волновались, задаваясь тревожным вопросом: какой? По иронии судьбы им оказался как раз мой бывший «А»-класс. А некоторые его ученики, перешедшие к нам, вновь стали моими одноклассниками. Особенно я был рад «воссоединению» с Камилем Зайнутдиновым, по кличке Камбал, и Толей Таборкиным, по кличке Баклый. Буквенное обозначение нашего класса тоже поменяли: с «В» на освободившуюся литеру «А», так что с девятого класса я вновь превратился в «А»-шника. Ещё годом позже из пяти восьмых стали делать только три девятых класса, что существенно стимулировало интерес к учебе и хорошему поведению для желавших оставаться учиться в школе.

Из нашего класса тогда и «попросили на выход» Куцего с Шампунем. Кстати, Шамиль впоследствии стал уважаемым человеком, крепким семьянином, прекрасным автомехаником. Он, конечно, в лихие девяностые «поработал» с братвой, но кому тогда не «сносило крышу»? В те же годы он дал, по слухам, хорошие средства на строительство мечети «Мадина», что у нас на Курчатова. К сожалению, ни Шампуня, ни Куцего уже давно нет в живых…

Но тогда, в пятом классе… Каюсь, я тоже изредка поклёвывал бедного Тагира. Потом, уже где-то в восьмом классе, я присмотрелся к нему поближе. Оказалось, что у Тагира тонкая поэтическая натура: он любил литературу, театр, пытался писать прозаические миниатюры, но вот учился совсем неважнецки. Я не раз говорил ему: «Тагир, почему ты троечник? Ты же неглупый пацан!» Он: «А мне, мол, просто неинтересно учиться». Однако в последующие годы Тагир закончил заочно филфак Казанского университета, отделение «журналистика», долгое время проработав по специальности. Одним словом, взял я Тагира под своё покровительство. «Поклёвки» почти прекратились, что существенно повысило его самооценку и уверенность в себе.

Ещё одним учеником нашего 4 «В», заметно выбивавшимся из общей канвы пацанов, был Фарид Хакимов (имя изменено) – как и мы с Валеркой, новичок класса. Но проистекало это вовсе не из-за его физических кондиций. Фарид был тактичен, вежлив, выдержан и, несмотря на совсем юный возраст, внутренне интеллигентен. Он был как бы немного из другого времени. Вспоминаются удивительно точные слова на этот счет из песни Булата Окуджавы: «Дворянство, растворенное в крови, неистребимо, как сама природа…» Это про Фарида, или, как мы стали его называть (и зовём до сих пор), «Форина». Конечно, он был не из дворян, но из рода Мустакимовых – татарской интеллигенции еще дореволюционной поры.

Дед Форина по материнской линии, Мухтар Мустакимов, работал землеустроителем, в Первую мировую войну служил штабс-капитаном. Его родному брату Искандеру удалось до революции закончить КИУ («Казанскiй Императорскiй университетъ»), что было для тех времен исключительным фактом.

Дома у Форина хранился большой семейный альбом в красивом бархатном переплете со старинными фотографиями, я не раз с интересом его перелистывал. Помню черно-белую фотооткрытку, присланную Искандером-абый. На ней – изображение с видом какого-то европейского города и его письмо брату на русском языке, написанное ныне практически «вымершим» идеальным каллиграфическим почерком. Оно начиналось приветствием: «Мой милейшiй братъ Мухтаръ!» Ну, кто сейчас, скажите на милость, пользуется таким трогательным старомодным эпитетом «милейший»?