Петр Люкимсон – Бааль Шем-Тов. Личность. Чудеса. Легенды. Учение хасидизма (страница 96)
Утром р. Вольф-Зеэв выехал в город раньше раввина, и спустя короткое время стал свидетелем того, как местные жители встречают гостя — так, словно речь идет о царской особе. Снова в главной синагоге города было выставлено отменное угощение, и на пир пригласили всех желающих, но почетные места отвели, разумеется, именитым жителям и знатокам Торы.
Посреди трапезы львовскому раввину вручили петицию, в которой были записаны все дела Бешта и его учеников, который, якобы, всеми своими поступками против книги «
Но львовский раввин и в самом деле был великим мудрецом Торы. Он не захотел принимать поспешного решения, а заявил, что для такого дела надо собрать много знатоков Торы и Галахи из самых разных мест.
«Да вот, кстати, — добавил он, — только вчера проезжал я через ближайшую к Бродам деревню, а там ночевал один бедняк, большой знаток Торы и человек весьма Б-гобоязненный, и говорил, что тоже едет в Броды, так я думаю, что лучше бы поискали и привели того человека на сие собрание».
Жители бросились искать этого бедняка и после долгих поисков нашли р. Зеэва Кицеса, привели его на великое сие собрание, поведали ему обо всем происходящем и все грамоты показали ему.
В ответ р. Зеэв Куцис закричал: «Господину и святому учителю моему с сотоварищами его желаете вы учинить такое?!».
Тут же начался диспут, в котором р. Зеэв-Вольф одержал полную победу, доказав, что Бешт, упаси Б-г, не восстает против книги «
Бродские раввины поняли, что их замысел сорвался и постарались замять скандал. А р. Зеэв-Вольф отправился в обратный пусть в самом лучшем расположении духа — он понял, что прекрасно справился с поставленной ему задачей.
И вот этот рассказ выглядит уже вполне достоверно. Никакого отлучения не было — по той простой причине, что его удалось предотвратить.
Глава 8. Закат
В финальных главах биографий принято великих писать, что последние годы жизни их героя, безусловно, были счастливыми. Или, наоборот, несчастными. Но дело в том, что само понятие «счастья» или «несчастья» в его обычном представлении попросту неприменимо к Бешту.
Вряд ли он сам, в силу воспитания и той среды, в которой жил и действовал, когда-нибудь задумывался о том, счастлив он или несчастлив. Его жизнь была посвящена одной цели — служению Всевышнему и своему народу, и это служение само по себе доставляло ему то, что принято называть счастьем, наслаждением жизнью и моральным удовлетворением. Материальная сторона жизни всегда занимала его меньше всего, но по общепринятым меркам своего времени Бешт, безусловно, считался обеспеченным и счастливым человеком.
В последний период его земного существования у него была довольно большая семья — на его обеспечении находились сын р. Гершеле-Цви (которому на тот момент было уже 35 лет) с семьей, а также семья дочери Адель и приемного сына Шмуэля, семья его писца р. Цви и семья его слуги Якеля (Яакова).
Приемный сын Бешта р. Шмуэль не упоминается по имени ни в одном из известных нам рассказов о его жизни, но зато он фигурирует в целом ряде архивных документов, обнаруженных Моше Росманом. Кроме того, в сборнике хасидских рассказов «Великие деяния праведников» говорится, что р. Ицхак Добер Маргалиот направил к Бешту своего душевнобольного шестнадцатилетнего сына Шмуэля в надежде, что тот его исцелит. На что Бешт ответил в письме: «Знай, что он будет мне как родной сын, и в любое место, куда я бы ни поехал, я буду брать его с собой». Дальше сообщается, что юноша был очен6ь привязан к отцу и через год вернулся домой.
Из этого, пишет Росман, нельзя сделать однозначный вывод, что р. Шмуэль Маргалиот и был тем приемным сыном, который значится в архивных документах, хотя и совсем исключать это нельзя. Но, высказывая сомнение по поводу р. Шмуэля Маргалиота, Росман тут же выдвигает другую, кажущуюся уж совсем невероятной версию: жена Бешта Хана, как известно, до встречи с ним находилась в разводе с мужем, и у нее вполне мог быть сын от первого брака, который в документах обозначался как «приемный сын Бешта»[302]. Но у этой версии вообще нет никаких подтверждений: о том, что у Ханы были дети до брака с Бештом нигде не сообщается.
Вне сомнения, самым близким из семьи человеком для Бешта была его дочь Адель. Не случайно именно ее он взял с собой в паломничество на Святую Землю; она фигурирует во многих историях о чудесах Бешта и часто выражает свое мнение о происходящем, и сам Бешт не раз говорил, что у нее высокая душа, которая пылает любовью ко Всевышнему.
Адель вышла замуж за одного из учеников отца р. Йехиэля Ашкенази (Дойча).
Согласно преданию, однажды во время праздника Симха-Тора члены «святого товарищества», как всегда, всячески выражали свою радость, пили и плясали вкруговую, и, как всегда их окружало пламя Шхины. И тут посреди веселья у одного из учеников, р. Яакова, окончательно порвался его дырявый башмак, и он отошел в сторону, страшно огорченный тем, что не может продолжать танец.
Адель, дочь Бешта к тому времени, когда происходила эта история, была уже взрослой замужней женщиной, держала в Меджибоже лавку, а во время праздника стояла в сторонке и наблюдала за учениками отца со стороны. Заметив огорчение бедного юноши, она сказала: «Если ты благословишь меня на то, что в этом году у меня родится сын, то я немедленно дам тебе новые башмаки» — у нее в лавке и в самом деле лежала пара новых сапог. Р. Яков пообещал ей, что в этом же году у нее родится мальчик, и так и произошло — в том году на свет появился младший внук Бешта, р. Барух из Меджибожа.
Если учесть, что он родился в 1753 году, то всю эту историю мы вполне можем отнести к осени 1752 года.
Агнон, основываясь на книге «Святые рассказы», расцвечивает эту историю необычайно яркими красками и утверждает, что речь в ней идет о рождении не младшего, а старшего сына Адель — р. Эфраима из Сиделкова:
«Много лет после замужества не было у нее детей, и, понятное дело, упрашивала она своего праведного отца помолиться за нее Господу, дабы отверз ее утробу. Тогда ответил ей Бешт и сказал: „Знай, что однажды ты будешь спасена одним из ближайших моих учеников“.
Один раз в праздник
Услышав эти слова, сказал Бешт дочери: „Быстрее возьми туфлю и подай ему, да не стой!“.
И пошла она и искала, но не нашла. Тогда взяла башмаки, которые носила, и дала ему. И отозвался, и сказал ей: „Два патенки, та будешь мати два дятенки“. То есть „две туфли — двое сыновей будет у тебя“. Так и было. И понесла, и родила, и вот близнецы в утробе ее, один — рабби из Судилкова, а другой — рабби Барух из Меджибожа».
Разумеется, р. Моше-Эфраим из Сиделкова (1748–1800) и р. Барух из Меджибожа (1753–1810) не были близнецами, и этот пример еще раз показывает с какой осторожностью следует относиться к достоверности рассказов о Беште.
Если судить по дошедшей до нас переписке Бешта, он любил этих своих внуков и гордился ими, отмечая в письмах к р. Гершону выдающиеся способности мальчиков к изучению Торы. А дочери Адель Фейге суждено было стать матерью знаменитого р. Нахмана из Бреслава, основателя Бреславского хасидизма.
Впрочем, и внуку Бешта от р. Цви-Гирша р. Дов-Беру тоже суждено было остаться в еврейской истории: как адмору из Олинова и отцу р. Цви — адмора из Чуднова.
Как уже было сказано, Бешт содержал в Меджибоже большое хозяйство, центром которого был дом, в котором постоянно было множество гостей и во время трапез за стол усаживалось не меньше полутора десятка людей.
За несколько лет до смерти Бешт овдовел. Ученики и сподвижники начали настаивать на том, чтобы он взял другую жену, но Бешт категорически отказался. По его словам, он четырнадцать лет вообще воздерживался в постели, и родил старшего сына исключительно из желания исполнить заповедь «плодитесь и размножайтесь». Правда, из этих слов трудно понять, какой именно период своей жизни он имел в виду, говоря о воздержании в постели — раннюю молодости (к моменту рождения сына ему было 27 лет) или более поздние годы, но, как уже говорилось, из всех рассказов о Беште намеком следует мысль, что он всегда был крайне сдержан в своей супружеской жизни.
Смерть жены, вне всякого сомнения, стала для него тяжелым ударом, и, по словам р. Йосефа из Каменки, после этого Бешт распрощался с жившей в нем многие годы надеждой, что ему удастся избежать физической смерти и вознестись в высшие миры в смерче, подобно пророку Элиягу.
«И сильно он из-за этого сокрушался. Сподвижники его решили, что он сокрушается из-за смерти своей жены, и спросили его об этом, ибо знали, что это на него не похоже. И ответил он, что скорбит об этом мозге, который будет лежать в земле: „Ибо я надеялся вознестись в смерче, и невозможно это теперь, когда я лишь половинка тела (то есть остался без жены — П. Л.), и об этом-то я и сокрушаюсь“»[303].