Петр Левин – Пенсионер А.С. Петров вернулся в СССР, чтобы предупредить тов. Сталина (страница 5)

Кот нырнул под колёса поезда, пробежал один путь, второй. Впереди тёмнел открытый проём вагона. Прыжок — и пенсионер оказался на скользком полу. Замер, вслушиваясь: человеческих голосов не было, только еле слышный железный скрип.

«Если у Бога есть чувство юмора, — подумал А.С. Петров, — пусть знает: из кошачьего жира приличного мыла всё равно не выйдет».

Внезапно перрон ожил — раздался сап контрольно-конвойного взвода: лязг саперных лопаток на ремнях, хрип ощерившихся собак, свист дежурного. Глухие удары сцепки дали понять: к хвосту состава прикатили столыпинский вагон — переделанный товарняк с двумя зонами: узкий охранный коридор и решётчатые камеры для контингента. На обшивке виднелась свежая белая надпись «Этап — Новосибирск — Мариинск» — обычный маршрут на транзитную станцию Мариинск, через которую проходили почти все партии, направляемые в крупнейший западно-сибирский лагерь Сиблаг.

Вагон внутри был разделён на отсеки-камеры специальными перегородками, передняя часть была закрыта решётками. Широкий коридор был предназначен для конвоя, который следил за поведением заключённых.

Отсеки на шесть человек без окон, металлические нары, бак для нечистот и слабая лампочка под жестяным абажюром — вот где ехали зэки. Конвоиры — бойцы внутренних войск с карабинами СКС 45 на ремнях — по одному заталкивали заключённых в рваных телогрейках. На запястьях виднелись стальные браслеты, звенели цепи.

— Шагай! Шагай! — рявкнул младший сержант, подталкивая худого арестанта под рёбра прикладом.

На груди у каждого ссыльного болтался картонный ярлык с маршрутом «МАРИИНСК   СИБЛАГ, лаготдел № 4 (лесоразработка)». В 1952-м именно туда требовались тысячи рук — на стройки Главного управления лагерей железнодорожного строительства.

Судя по биркам, в партии смешали «58-х» — политических — и уголовников: двое вели себя дерзко, бравируя воровским жаргоном.

— Ну чё, фраерки, кто тут масть тянет, а кто — на ушах висит? — хмыкнул щербатый зэк с татуировкой паука на шее.

— А ты глянь на этого лося, — кивнул второй на худого высокого горбившегося арестанта. — В очках пришёл, думает, в профсоюз попал. Что молчишь? Аль немой? О-о, гляди, зашевелился. Ты чё, чижик, язык в кипятке сварил?

Бледный высокий молодой человек, который до ареста работал бухгалтером, прятал глаза.

В вагон, где сидел Васька, вошли тулупы. Это был вагон для караула, который ждал свою смену. Послышались голоса.

— Опять этот этап. Только устроились — и по новой.

— Да ладно тебе, смена всего пару часов прошла. На Слюдянке передохнём.

— Передохнём... Там хоть в столовой покормят, или опять бурду дадут?

— Да хоть бы желудок набить — и то хорошо. Прошлая партия стрёмная была. А тут вроде книжные попались.

— Да чего их жалеть? Шпионы. Каждый по делу пришёл

— Ладно. Давай по кружке — и спать. Скоро дежурить. До Мариинска ещё сутки пилить.

Пенсионер забился в угол и притих. Вскоре паровоз дал протяжный гудок, состав вздрогнул. Новосибирск остался позади, впереди — пятьсот километров до Мариинска, где на пересыльном пункте сортировали заключённых.

Петров чувствовал, как поезд, набравший ход, олицетворяет судьбу: именно судьба-злодейка играет с чужими жизнями, и его тоже. Он хотел в Москву, к Сталину. А судьба возражала: постой, рыжий котик… не всё так просто, потерпи, родной, помучайся.

Глава 5. Душный вагон

Под мерный стук колёс конвоиры сели пить чай. Один, молодой и высокий, с редким усом и большими ушами, по имени Иван, нарезал ливерную колбасу. А второй, постарше и пониже, Анатолий, наливал в алюминиевые кружки из небольшого чайника густо заваренный чай.

— Не жадничай, режь толще — не на приёме, — сказал Анатолий, видя, как Иван криво режет тупым складным ножом колбасу.

— Да режу я, режу... Просто нож тупой, как начальство, — ответил Иван.

— Хе-хе, тоже мне — шутник. Всё бы тебе гоготать. А потом сам же в наряд поедешь за язык свой.

Потом Иван, жуя хлеб с колбасой, спросил:

— Слушай, а правда, что в прошлом году вагон с зэками под Уяром в сугроб ушёл?

— Было дело. Машинист, говорят, заснул. Заключённые убёгли, но долеко не убежали. Нашли с отмороженными пальцами на ногах и руках. Ну того машиниста, понятно, вскоре другим поездом отправили этапом…

— И не расстреляли за такое?

— Да кто ж его знает? Может и расстреляли. Одно другому не мешает.

Запах ливерной колбасы магическим образом подействовал на пенсионера. И Смирнов вышел на зов желудка мявкая и держа хвост трубой.

— О, киса! Колбасы, гляди, захотела. Вань, ты б ему подкинул, товарищ! — сказал, улыбаясь беззубой улыбкой, Анатолий.

Половину зубов он потерял в рукопашной схватке с немцем под Великими Луками, в январе 43-ом, когда патроны закончились, а подкрепление не приходило. Лежали в снегу, винтовки пустые, в дело пошли штыки, сапёрные лопатки и кулаки. Немец ударил тяжёлым прикладом по челюсти. Очнулся уже в госпитале, со слипшейся губой и приветом от вражеского унтера — восемь передних зубов как не бывало. Того немца убил товарищ… если бы не он, лежал бы Анатолий под Великими Луками, а не ел колбасу.

— А дай из своей доли. Я ж тоньше рыжего! — ответил Иван, после чего засунул лишний кусок колбасы в рот и почти не жуя начал скорей глотать.

— Откуда ты, рыжик? С какой станции? Тоже по этапу? Тебе на лесозаготовки лучше не попадать, — сказал Анатолий, склонившись к коту, который теперь тёрся о его валенок, — Хотя, может, и там твоя порода нужна. Мыши и крысы везде имеются, без работы не останешься.

Иван фыркнул, утирая рот рукавом.

— Смотри, ещё личное дело на него заведём. По статье «попрашайничество».

— И без прописки! — хмыкнул Анатолий. — шляться в наше время просто так нельзя… На, жри.

И Анатолий протянул пенсионеру кусок ливера. Тот схватил и начал с жадностью жевать, вспоминая вкус советской натуральной колбасы.

— Ты смотри, не закармливай. А то жирку поднаберёт — и в солдатский суп попадёт, — пошутил Иван.

— Суп из кота — это уже при нехватке провизии. Хотя в сорок втором под Москвой… — Анатолий осёкся, махнул рукой. — Да ладно. Чай допьём да вздремнём. До Уяра часа три — если не станем. А там и наша смена.

Кот тем временем прыгнул на лавку, свернулся у бурки Анатолия и прикрыл лапой глаза, как будто разговор вовсе его не касался. До болезни пенсионер часто путешествовал и привык к комфортным кондиционированным вагонам с мягкими сидушками. «Столыпинские» же вагоны для этапирования заключённых на стороне для конвоя устанавливали примитивные скамьи-брусья или лавки, часто без мягкой обшивки — простые деревянные или железные сиденья вдоль стенки.

Но отдыхать пришло не долго. Худой зэк, бывший фельдшер, обнаружил у товарища сорокаградусную лихорадку и сыпь под мышками — первый признак сыпного тифа. Весть разлетелась по поезду в считанные минуты. И вскоре в вагон, в котором отдыхал кот и сидели конвоиры, ворвался сан начальник этапа, молодой капитан медслужбы Анисимов. За Анисимовым шли двое помощников с металлическими ящиками.

— Товарищи конвоиры, приказ на фумигацию. Подозрению на тиф. Сернистый ангидрид — полный объём, экспозиция два часа! — выкрикнул он, открывая металлические ящики и показывая на шайбы с серой.

Такое обеззараживание вагонов сернистым газом прописывала инструкция Минздрава. По правилам все вагоны с подозрением на тиф обязаны были проходить дезобработку на специализированных пунктах или прямо в пути. В те годы именно сернистый газ считался дешёвым и быстрым способом убить вшей переносчиков и обеззаразить вагон.

Конвой пришёл в движение. В соседних вагонах раздались крики.

Пенсионер не понимал, что происходит. Спокойствие сменилось паникой.

— Сиди тут и не жужжи, — бросил Анатолий, — А мы на фумигацию.

Иван и Анатолий накинули шинели на головы и побежали в соседний вагон, Анисимов и помощники последовали за ними.

По инструкции людей из вагона на время окуривания сернистым ангидридом должны были выводить. Но на этапах это делали как придётся: людей могли сдвинуть в охранный коридор или соседнюю секцию этого же вагона, чтобы не рисковать побегом, и всё равно запускали газ в пустую камеру.

Закутанные в шарфы конвоиры вынесли на носилках бледного тифозного — в санитарный вагон. «На Тайге их сбросят в санизолятор, приказано», — буркнул Анатолий.

— Выводить надо на улицу! — сказал Анисимов.

— Нельзя, мороз! Околеют зэки! Давай так! В крайнюю камеру всех набьём! — ответил Анатолий.

— По одному! Гуськом! — гаркнул дежурный конвоя. — Камера «Б» — в «Г». Счёт у двери и на месте! Шевелись, спецконтингент!

Решётка лязгнула. Поток тел потянулся через узкий коридор. «Столыпин» был устроен так: узкий охранный проход вдоль вагона и несколько клеток купе за решётками.

— Эй, мусора, совсем в химеру двинулись? Задушить решили?! — сипло рявкнул плечистый урка, у которого на запястьях чернели «браслеты» из татуировок.

— Не кипишуй, братва, — откликнулся другой, щурясь, — все живы пока.

— Заткнись, фраер! — рыкнул третий, щёлкнув языком. — Здесь масть не твоя. Слово держат те, кто тянет.

— Счёт — двадцать три! У двери! — глухо прозвучал голос из коридора.

— Двадцать три! — отозвался Анатолий у соседней решётки, проталкивая людей ближе. — Подвиньтесь, мужики, вон ещё идут.

Капитан медслужбы Анисимов с марлевой повязкой на лице зашёл в камеру «Б», сунул под нары железный поддон с жёлтым порошком. Плеснул спиртом, черканул спичкой. Спирт вспыхнул и загудел, потянулся едкий, горький дым.