Петр Левин – Пенсионер А.С. Петров вернулся в СССР, чтобы предупредить тов. Сталина (страница 4)
Фигура в длинном пальто остановилась. Мужчина повернулся и сделал несколько шагов к поэту: левая рука утонула в кармане, правая прижата полой пальто.
— Талант у тебя есть. Пиши. А мне работать надо! — сказал Сталин, развернулся и двинулся дальше сквозь снег.
И этого «Пиши» хватило на двадцать лет жизни. И вот теперь, когда враг вошел в дом, Александр Черников написал стих — не как к вождю, а как к человеку, которого когда-то видел живого, без лоска. Запечатал конверт и отправил по адресу «Москва. Кремль. Тов. Сталину».
Именно это стихотворение, переписанное рукой дознавателя, с пометками на полях — «субъективизм», «двусмысленная интонация», «намёки на личное знакомство» — стало основанием для расстрела. Вот оно.
Александр Черников
«Тов. Сталину»
Ты помнишь тот вокзал в снегах?
Горячий чай в железной кружке,
И как доклад мой принимал
Крутя свой ус ты как игрушку.
Как думал ты, устав, устав,
О чём-то личном, неказённом,
А поезд твой в ночи стоял,
Укутан дымом эшелонным.
Как снег хрустел в твоих шагах,
И плечи гнулись поневоле.
Как звёзды таяли в глазах,
И мир казался проще, что ли.
Теперь сидишь ты за стеной
Ума попасть туда хватило,
А я — солдатик рядовой,
Судьба нас вместе не сводила.
Я часто думаю: сейчас,
Когда ты пьёшь свой чай ночами,
Ты вспоминаешь ли хоть раз
Вокзал в снегу, и нас за чаем?
Глава 4. Путь к мыловарне
Туман угольного дыма висел под арочной крышей, жёлтые фонари мерно покачивались, а громкоговоритель, сипя, повторял: «Бдительность — долг каждого советского гражданина!».
Комплектная бригада Транспортного отдела МГБ вышла из служебного тоннеля. Чёрные шинели были прошиты на предплечьях красными буквами: «УМГБ ТР», справа — красные повязки с золотым кантом. Чекисты сгруппировались на платформе и поочерёдно вошли в седьмой вагон. Такие внезапные прочёсы стали привычной практикой на железнодорожных узлах — от Львова до Владивостока. После январских слухов о «врачебном заговоре» бдительность вознесли в ранг государственной религии: искали перебежчиков, дезертиров, антисоветские элементы. Опергруппы дежурили на каждом крупном пересадочном узле.
Полковник Аркадий Головин, уже одетый в шинель, открыл дверь купе на первый стук. Толкаясь, вошел маленький худой человек с чёрным усам и маленькими глазами, которые редко моргали. Сержант, за спиной которого сгрудилось человек пять помощников, протянул руку:
— Документы для проверки. Быстро!
Головин был одет в серую двубортную шинель генеральского кроя. К шинели были пристёгнуты съёмные погоны на две пуговицы-сиделки. По полю шестиугольных золотистых погон, вытканному галуном «ёлочкой», шли две тонкие васильковые полосы, по краям — такой же васильковый кант. Но погонах мерцали три позолоченные пятиконечные звезды — полковничий чин МГБ. Сержант не мог не знать, что перед ним высокий чин, но уважение не проявил.
— Кто такой? — чеканил дежурный сержант, едва взглянув на золотистые погоны.
— Полковник Аркадий Головин, бывший начальник 4-го отдела 2-го Главного управления МГБ — промышленная контрразведка, уволен по состоянию здоровья, направляюсь к матери-вдове под Москвой.
В взгляде сержанта вспыхнул особый огонёк: внутренняя директива предписывала «перепроверять вышедших в резерв» — ветераны органов подозревались в «информационной растрате или личных связях». Головин подал краснокожую служебную книжку.
— С вами девочка? —
— Приёмная дочь.
— Документы…
Головин достал жёсткую папу. В ней — свидетельство о рождении и бумаги из детдома. Сержант торопливо протянул руки к бумагам. Сверху лежал зелёный лист решение райисполкома: «Опека (патронат) на т. Головина А.С. – утв. 14/XII 47». Под ним — синее свидетельство о рождении с гербом РСФСР и бледно фиолетовой печатью ЗАГС. В левом углу пометка тушью: «выдано взамен утраченного, 1946 г.». И, наконец, карточка личного дела из детского дома: в графе «Особые отметки» написано от руки «Отец – Черников Р.П., ст. 58-10, расстрел 02/III 42».
Сержант поднял глаза:
— Хороший набор, товарищ полковник… Корочка у вас правильная. А вот фамилия вашей приёмной дочери… Объявлена повторная проверка. Оба — к вагону охраны.
— Девочку трогать нельзя, ты знаешь, кто я… — голос полковника наполнился металлом.
Головин заслонил Людочку собой. Сержант сделал шаг в сторону, и вошедший рослый конвоир с карабином Симонова взмахнул оружием — и тяжёлый деревянный приклад рубанул по лицу полковника. Хрустнул сломанный резец, кровь хлынула на шинель.
— Сопротивление при задержании! — громко протараторил старший группы, чтобы слышали пассажиры в соседних купе.
Хлоп! — полковника вытянули в коридор.
Васька наблюдал за сценой из угла купе: уши прижаты, глаза как раскалённые медяки. Он понимал, что лишился единственных человеческих союзников. Полковника скорее всего увезут в пересыльную тюрьму и до Москвы он не доедет: этапы идут вглубь страны.
Змеиный узел совпадений жёстко затягивался. В те дни МГБ загоняло «врачей-отравителей», ссылаясь на письмо-донос кардиолога Тимашук. Персонал транспортных отделов получил приказ выбивать признания «на месте», если подозреваемый сопротивляется.
Когда Людочку и полковника увели, наступила тишина. Пенсионер пытался понять своё положение и продумать дальнейшие действия. Соображалка работала туго: глубокий пенсионный возраст давал о себе знать, 97 лет как-никак. Тут бы не забыть, что утром делал. Но времени на раскачку не было. Нужно срочно покинуть вагон и искать поезд, идущий на Москву.
Кот осторожно проскользнул в коридор — но ему не повезло. Он тут же наткнулся на проводника — того самого, который хотел его вышвырнуть из багажного вагона как блохастого безбилетника. Коротышка в форменном кителе держал пачку чая «Букет Грузии» — ходовую валюту вокзалов. Этот чай он получил от сержанта за то, что донёс на полковника.
— Попался, блохастый! Твоих забрали? Теперь я твой кормилец. — прошипел он, схватив кота за шкирку. — Пока власти ищут шпионов, я тебя уже нашёл, и приговор тебе будет один — в чан, чтобы твоим жирком разбавить хозяйственное мыло! Один кот равен бруску мыла 72%, а из тебя два сделают, ты жирный!
Слух о «мыле из собачьего или кошачьего сала» гулял давно — одни считали его бредом, другие клялись, что артели действительно ловили бездомных животных ради технического жира. В военном и послевоенном ГОСТе разрешалось любое животное сырьё, если выдерживался процент жирных кислот. Ходили даже слухи о мыле из «нечистого сырья» — из человеческих трупов бездомных. Но в реальности для производства мыла преимущественно использовался не собачий и кошачий, а говяжий и свиной жир. Артели техсырья заводили новые планы по сбору животного жира — жировая база после войны была истощена.
Проводник вытащил из-за пояса мешок, ловко запихнул в него кота и поспешил к багажным платформам, где на морозе курили двое заготовителей в цигейковых ушанках — живодёры артели «Вторсырьё».
— Сгодится? Сало хоть ковшом черпай — сказал проводник, вытащив кота из мешка за шкирку.
Один кивнул:
— Шкуру — на шапку, жир — в котёл.
— Порубим, ошпарим, котлет пожарим, — добавил второй, не вынимая папиросу.
— И не мяукнет, — подытожил проводник.
Мешок с котом швырнули в кузов крытого грузовика — облезлого ЗИС 5, старой «трёхтонки», масс героя войны. Машину звали «блоховозкой»: в ней свозили отловленных животных к бойне. Глухо звякнули жестяные двери. В темноте кот Петров пытался дышать неглубоко, чтобы не тратить воздух — вспоминал, как в госпитале пахло хлоркой и спиртом.
Тормоза скрипнули, машина свернула с главного проспекта в обледенелый проулок, где кормили бродяг кашей и водили детдомовцев на принудительные работы — борьба с бродяжничеством в эти годы приобрела форму тотального вылова «лишних ртов». За складами станции высилась низкая кирпичная постройка: воняла щёлоком.
«Вот и вся моя жизнь пенсионера, — подумал А.С. Петров. — Кончится в чане с карболкой».
Машина остановилась, валенки грузчиков глухо затоптали по снегу. Звякнули засовы, двери открылись. Один вял мешок и вытащил кота, собираясь оглушить пенсионера молотком. Васька рванулся, как пружина: когти и зубы проткнули шерстяную рукавицу. От неожиданности душегуб отпустил кота, тот стрелой нырнул под буханку ЗИС 5.
Раздался мат, рукавица начала темнеть от крови.
— Поймаю — шкуру сниму живьём!
Но кот уже бежал вдоль ленты путей, перепрыгивая через шпалы. «Шпалы, шпалы, шпалы, ехал паровоз» крутилось в голове у пенсионера. Грузчик чертыхался позади, но догнать кошачью стремительность мог разве что свисток паровоза. В итоге неудачник махнул раненой рукой и поковылял назад.
Спереди сияла зелёная семафорная лампа: переход на запасной путь. Вагоны с дымящимися буржуйками тянул паровоз, а над будкой дежурного висел плакат: «Чуткость и подозрительность — оружие советского патриота».