Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 32)

Этим я покончу рассмотрение хлебопахотных условий по Уссури и изложу теперь, какие результаты дал нынешний год. А так как цифры всего красноречивее говорят, то и я приведу следующую таблицу:

Таким образом, приходится посева на душу по 0,3 дес. Но всего интереснее то, что на Уссури из 802 хозяев 549 имеют менее двух десятин посева (из них больше половины засевает менее одной десятины), 208 имеют посева от 2 до 4 десятин и только 55 хозяев — более четырех десятин.

Этим я покончу настоящее письмо, в следующем рассмотрю подспорье хлебопашеству, имеющиеся на Уссури, а потом перейду к разбору причин, мешавших развитию хлебопашества на Уссури, то есть разбору способа, каким было сделано переселение 1859 года, пособий от казны и пр., пр.

Современная летопись. — 1866. — № 26. — С. 4–7.

[XIX]

В настоящем письме я намерен рассказать вам о подспорьях хлебопашеству, которые есть на Уссури. Самое важное из них бесспорно рыбная ловля, так как Уссури чрезвычайно богата рыбой. Например, осенью, в сентябре, начинается ход так называемой красной рыбы (кеты); эта оригинальная рыба, прибыв, по-видимому, из моря или амурского лимана, идет вверх по Амуру невообразимо большими стадами и доходит также во все протоки. Судя по тем громадным количествам этой рыбы, которые ловятся в низовьях Амура, где всё население гольдов и гиляков, равно как и их собаки, питаются почти исключительно ею, нельзя не удивляться тому, что ее так много доходит до Уссури, особенно, если вспомнить, что вдвое столько же рыбы заходит еще в Сунгари и значительная часть продолжает идти по Амуру, до Малого Хингана (Доуссе-алин). Все гольдское население Уссури (не менее 700 человек) питается ею, и кроме того многие сунгарийские и амурские гольды выезжают еще по Уссури на время рыбной ловли, выбирают себе берег удачный для неводьбы, строят шалаш, селятся всей семьей и живут тут, пока не прекратится ход рыбы. Затем во время хода рыбы неводьба начинается с самого рассвета и продолжается до полуночи; все — жены, дети, даже собаки принимают участие в этой жатве, от успеха которой зависит жизнь целого семейства. На одну лодку садится отец с кем-нибудь из детей, на другую — мать с остальными ребятами. Как только ребенку минет 7, 8 лет и его силенки хватает на то, чтобы полоскать в воде маленькое весло, он уже обращается в гребца и помогает лодке подвигаться вниз по течению; один из братьев постарше, лет десяти, управляет лодкой с помощью весла, а старики выбирают тоню, так, чтобы, подплывая к берегу, растянуть невод вдоль его. Обыкновенно в неводе (сажен от 20 до 50) оказывается рыб 20, 30, средним числом 50, а иногда и 100 рыб; все они одинакового размера (около ¾ арш.), все как бы вылитые из одной формы, барахтаются в неводе, а хозяева с палочкой в руке ходят и оглушают ее ударами по голове. Рыба, вынутая из сети, складывается в кучу у шалаша, а лодки на бечеве у детей или у собак идут вверх, чтобы снова, спускаясь вниз, неводить. Самые старые в семье остаются в шалаше, распластывают рыбу, потрошат, режут пластами, нанизывают на палки, эти палки кладут на подставки и т. д., вялят рыбу. Обыкновенно из рыбы ничего не пропадает: собаки съедают потроха, а головы с хребтами сушатся и идут в пищу собакам же зимой.

Предоставляю читателю вообразить себя плывущим на лодке у берега по Уссури. Теплый «благоуханный» вечер, особенно, если это летом, а не в сентябре, когда вечером сырость пронизывает до костей и начинают ныть пораженные ревматизмом конечности, — и вдруг среди благоуханий от берез и сосен доносится запах вяленой рыбы, поневоле поторопишь гребцов, а если остановишься, то уж непременно закуришь сигару. Вот эта-то довольно вонючая рыба и служит главною пищей гольдам, а вблизи некоторых из нижних станиц вы видите в шалашах и русское население. Так как ловля рыбы начинается в такое время, когда полевые работы уже кончены на Уссури, то многие казачьи семьи принялись за рыбный промысел; они поселяются на берегу, как гольды, и приготовляют сушеную рыбу. Конечно, русские гораздо охотнее стали бы солить ее, потому что сушеная рыба вовсе не заманчивое блюдо со своими мочальными свойствами, но всё уссурийское население терпит недостаток в соли. Казна доставляет ее слишком мало для продажи, да и самая доставка на баржах сопряжена с большим риском. В то время, когда я был в верховьях Уссури, за пуд соли платили купцам по 3 р., а в розничной продаже приходилось платить по 10 к. за фунт: где же тут солить рыбу? Правда, потом привезли по 15–25 пуд. соли на станицу, но этого совершенно недостаточно на зиму даже в пищу, не только для соления.

Вообще рыбный промысел между казаками не очень распространен, тем более что для ловли кеты необходимо иметь большие невода, сажен в 50, а пенька привозится с Сунгари; сами же казаки сеют коноплю в слишком недостаточном количестве. А маленьким неводом ничего не наловишь, или, по крайней мере, очень мало, и нередко бедняк гольд, около полуночи возвращающийся домой с поникшей головой, отвечает на вопрос: «Много рыбы поймал?» — «Ни одна рыба да нету».

По среднему течению Уссури есть еще один довольно выгодный промысел, звериный. Осенью казаки обыкновенно идут в хребты «промышлять» и бьют соболя, а преимущественно белку, но здесь и этот промысел незначителен. Зато в конце сентября начинается переселение коз и кабанов с правого берега Уссури на левый, с русской стороны на китайскую. Они перебираются или небольшими стадами, или, наконец, просто в одиночку, либо попарно, но из этих маленьких стад набираются сотни козуль в день, переплывающих за реку. Казаки, заметив место, где плывет «зверь», поселяются на левом берегу и при выходе их на берег бьют их из винтовок или просто стягами. Количество убитого зверя бывает невероятно велико, особенно, если «зверь чует, что снега большие будут», и заблаговременно перебирается по Сунгури; тогда иные ловкие «промышленные» убивают коз сотнями, и я знаю на Уссури несколько семей, имеющих дома по нескольку сот козьих шкур. Ежегодно из них выделывают ровно столько, сколько нужно «по домашности», и из них шьются «дохи» и «козляки», то есть шубы, надевающиеся медом наружу, и род полушубков, надевающихся мехом внутрь. Доха, которая надевается обыкновенно сверх полушубка, чрезвычайно теплая одежда: самый сильный ветер при 30 градусах мороза не в состоянии пробрать густого козьего меха.

Кроме коз, плывут, как я говорил, и кабаны. На Уссури их чрезвычайно много. Разъезжая по полям, мне случалось видеть большие пространства, почти сплошь изрытые кабанами, и так, что пахота уссурийского казачества иногда бледнеет перед пахотой кабанов; да и казак сам обыкновенно не выдерживает: «Вот, паря, где пахать-то! Ишь, кабан напахал, взборонил, да и сей, пахать не надо!» Ну и бьют же этого кабана, разорителя хлебных запасов: случалось, что гольды в день убивали по десятку кабанов. Казаки, как люди, занятые по хозяйству, бьют их поменьше, но все-таки в достаточном количестве, чтобы осенью питаться кабаниной вперемежку с рыбой и на зиму запастись кабаньими окороками.

Вот, следовательно, два подспорья для пищи казаку на Уссури. Говоря о рыбной ловле, я упустил еще один способ ловли: именно перегораживают реку плетнем, ставят морды и таким образом собирают и весной, даже зимой немало рыбы. Обыкновенно это делается либо на побочных речках, либо на некоторых протоках, и пойманная таким образом рыба помогает казакам пропитаться.

Третье подспорье, и самое важное, есть огородничество, для которого уссурийские климатические условия, по-видимому, представляют много удобства. Почва бесспорно благодатная, а климат, сырой и теплый, донельзя способствует развитию огородничества. Места требуется немного, и хоть расчистка требует больших трудов (так как деревни расположены по берегу Уссури, а береговая полоса по преимуществу лесиста), но зато раз приготовленный огород становится кормильцем семьи. В то время, когда новый хлеб еще не поспел, а амбар давно уже опустел, старый же хлеб продается по два рубля за пуд (я говорю по 1865 г.) и все деньги, вырученные на телеграфных работах, давно уже потрачены на покупку хлеба, тогда являются спасительные овощи, которые на Уссури поспевают очень рано: в июне ими питалась уже большая часть населения, и несмотря на то, что картофель ели чуть ли не всё лето, все-таки осенью он продавался по 60 коп. за пуд. Капуста завивается в огромные вилки. И вообще, если овощи на Уссури не берут качеством, они слишком водянисты, — зато берут количеством, родятся в изобилии. Казачество поняло всю важность огородов и хотя не рассталось с привезенной из Забайкалья небрежностью в уходе за овощами, зато, по крайней мере, увеличило свои огороды. За Байкалом многие причины мешали развитию огородничества, и самая главная, конечно, была та, что в овощах не очень нуждались; хлеба было довольно (увы! в нынешнем году цены на хлеб — и в Чите уже не падают ниже 1 р. 90 к., около Нерчинского завода держатся на 2-х руб., в других местах не падают ниже рубля, и это там, где хлеб бывал от 20 до 50 коп., мясо тоже; а между тем огород требует много, много труда, что казачки очень не любят). Здесь же на Уссури и самая работа на огороде легче, да и нужда заставляет, и потому огородничество идет здесь гораздо успешнее. Наконец, овощи важны еще тем, что дают возможность заработать деньгу, так как их берут на пароходы; кроме того, живущие в станице Казакевичевой служащие (казачьи офицеры, командиры пароходов, а теперь телеграфные чиновники) и купцы осенью делают себе запасы овощей на Уссури, так как эта станица не в состоянии сама удовлетворить всех местных потребностей.