Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 31)

Понятно, что при недостатке скота хлебопашество должно медленно подвигаться вперед, и вследствие этого во многих станицах казаки принялись за рыбную ловлю, как важное для себя подспорье. Впрочем, об этих подспорьях я расскажу после.

Скоро ли хлебопашество разовьется на Уссури настолько, чтобы не было никакой надобности в казенном пособии, и скоро ли обсохнут ее мокрые, низкие луга? Едва ли скоро. Теперь в иных станицах коням приходится постоянно ходить в воде по своим болотистым выгонам и пашням: чуть ли не две трети того и гляди будут затоплены. Например, в Лончаковской больше половины полей вы видите на низком берегу. Почва, прекрасный жирнейший чернозем, урожай хоть в 1865 году был превосходный, но что толку в нем, когда хозяин до самой той минуты, пока не сложит всего хлеба в скирд на высоких подставках, не может быть спокоен? Придет сверху большая вода, вследствие шальных дождей в хребтах, и ничего не оставит. Недаром китайцы, которые заняли все удобные места на Сунгари и Амуре, почти оставляли в стороне Уссури и поселились только в числе нескольких «фанз» (домов) и то только в верхних станицах, — видно, уже не такое здесь Эльдорадо.

Выше 15-й станицы на 80 верст тянется огромная равнина, составляющая, по-видимому, остаток большого озера, теперь вышедшего из-под воды. Прежде и тут были поселены станицы, но, продержавшись здесь с 1859 до 1861 г. и выдержав наводнение, казаки принуждены были выселиться. Теперь остались одни станки (станции), где промокший путник найдет себе шалаш из березовой коры[114] и встретит несколько вновь зачисленных казаков, которые в большую воду возят несчастных проезжающих и вверх и вниз по реке на лодках. Уж именно несчастных! Для того, чтобы свободнее можно было идти вверх по реке на веслах, когда нет бечевника, лодки имеются небольшие, а между тем на этой низменности, особенно осенью, дуют подчас жестокие ветры и разводят страшное волнение. Мы вышли утром с одного из станков, имеющихся в этом месте, небо было безоблачно, только кое-где белелись легкие перистые облака, а между тем после полудня задул сильный противный ветер, лодку стало заливать, а приютиться негде, — берега нет, везде кусты, покрытые на аршин водой. На ночлеге тоже приложиться негде, — и я предпочитал, если возможно, либо ночевать в гольдской юрте, либо идти ночью, что, впрочем, не всегда удается, так как хотя ночью и стихает ветер, но зато, если «морочно» (облачно), то плаванье сопряжено с большими неудобствами: на гольдской лодке, на веслах, нельзя идти посередине реки, приходится тащиться возле берега, где течение тише, а ночью, того и гляди, заплывешь в протоку, из протоки в озеро, образовавшееся от разлива воды по лугам, а там и ищи выхода, — часа три проищешь, а не то и до рассвета не выберешься. Подобные оказии, обыкновенно объясняемые тем, что «подшутил» (кто именно, не говорится), случались со мною и в ясную, звездную ночь, а не то что когда заморочает. Вообще этот переезд один из самых неудобных. Его и верхом сделать невозможно в большую воду или после дождей. Тогда каждая ничтожная речонка, вернее ручеек, становится препятствием: берега делаются так топки, что весьма и весьма легко завязнуть с конем.

Только сделав этот переезд, вы, наконец, достигаете до верхних станиц. Верхние станицы вообще получше нижних; тут вы уже не встречаете того поразительного недостатка в скоте, вы видите порядочных быков и лошадей, а с тем вместе, конечно, и пашень больше. Правда, и тут во всех станицах вы встречаете то же зло: пашни, распаханные на низких местах. Так, например, в первой из нижних станиц, Княжеской, половина пашень распахана между речкой Има и Уссури на низких лугах. Но зато во всех этих станицах, у всех порядочных хозяев приисканы места и разработаны поля внутри страны из-под дубовых перелесков. Урожаи тут очень хороши, да и расчистка не слишком трудна. Но рядом с этими порядочными хозяевами, которые сохранили уже только часть своих низких полей, вы видите других, из переселенцев 1859 года: о принадлежащих им пашнях и рассказать-то трудно; я уже не стану говорить о вновь зачисленных казаках («расейских»), — те, известно, ждут манны с небес, — но сколько вы встретите пашень у старых казаков просто возмутительно скверных! Один старик, доверенный, — ездивший со мною по полям, из себя выходил, когда показывал мне некоторые пашни. А между тем, чернозем на лугу до того рыхлый, что, раз распахав, стоит почти только взборонить его, чтобы был порядочный урожай; вместо того вы видите пашни, точно кабанами вспаханные. Тому не понравилась ярица, — жидка слишком, — и выжал он только один уголок, где она погуще, а прочее бросил, — не стоит жать; другой склал свой хлеб[115] и, не загородив его, кормит им скот чуть не всей станицы. Всё это особенно резко бросается в глаза от контраста с китайцами, у которых тут же, в версте или двух, вы видите замечательную обработку полей, такую же, как, например, между Мергеном и Айгуном: там хозяйство возникло, естественно, не по приказу.

Зато выселок на Има, верстах в двенадцати от Уссури, представляет одно из лучших мест во всем Уссурийском крае. На берегу небольшой реки, впрочем, достаточно сильной, чтобы ворочать мукомольную мельницу, в лесу расчищена площадка, на которой поселились шесть казачьих семей. Если и пришлось им потрудиться, чтобы возле домов расчистить березовый лес, но зато дальше, вглубь, места представляют, по-видимому, все удобства для хлебопашества. Лес очень не густ, щетка тоже, местами ее даже вовсе нет, и есть прогалины, где можно пахать несколько сот десятин с одной межи. Всё доказывает недавность образования выселка, нет ни загородей, ни хороших огородов, у многих и домов даже нет, а семьи приютились в землянках, но зато пашни за пояс заткнут поля многих переселенцев, живущих на Уссури с 1856 года. Станица Графская, состоящая из переселенцев 1862 года[116], тоже носит в себе все задатки хорошего поселения. Место выбрано, по-видимому, удачно, да и переселенцы были доставлены исправно со своим скотом, и теперь засевают не мало земли и получают прекрасные урожаи. Например, я знаю случай, что три пуда ярицы, в которой после всхода густыми кустами (почти на одну треть) показалась рожь[117], дали урожай в тридцать пудов, и т. д. Впрочем, хорошие урожаи вообще дает только та земля, которой после двух посевов ярицы дают «отдохнуть» под гречей, а то ведь по всей Уссури сеют на таких же землях, на которых сеяли шесть лет тому назад без разбора, — ярицу или гречу. Конечно, и тут, как и везде, есть плохие хозяева, которые и дома-то были плохи, а тут, на новом месте, приходится вдвое больше трудиться, чем за Байкалом, да еще под боком гольд привез продавать водку, и сосед, из вновь зачисленных, подговаривает выпить. Ну и пошла писать!

Остальные пять станиц очень сходны по характеру местности, кругом их топкие болотистые выгоны, но далее можно найти места очень удобные, не низкие и почти вовсе без щетки. Теперь значительная часть пашень еще осталась на низких лугах, так что хотя в нынешнем году и не было наводнения, но вверху была довольно высокая вода и в четырех верхних станицах потопило от 40 до 50 десятин. Вы выезжаете на луг и видите его пересеченным множеством узких логов, остатков прежних протоков, и вот, на самом дне этих логов, заросших осокой и камышом, вы видите узкие полоски пашень; рядом поднимаются релки, более высокие, покрытые реденьким дубняком, но чтобы распахать их, нужно срубить несколько дубков, да и самая пахота потруднее будет, чем в логах, и вот казачество оставляет эти релочки, разрабатывает топленину, валит камыш в рост человека и, когда в третий или четвертый раз подойдет вода и обратит дозревающую жниву в кучу навоза, начинает дивиться, «откуль это воды, паря, берется», и решается распахивать релочки, что, благодаря достаточному количеству скота, идет довольно успешно.

Некоторые станицы, например, 21-я, находятся в таком месте, что в наводнение 1861 года не только кругом их, но и по улицам пароход мог ходить; кругом станицы кочковатый болотистый выгон, который теперь только начинает высыхать. Другие, например, Ильинская, Красноярская, бывают совсем окружены водой, и во время наводнений сообщение с пашнями производится на лодках. Последняя подвержена еще одной неприятности. Уссури так быстро подмывает берег, на котором построена станица, что скоро окончательно разрушит несколько домов. Дом, поставленный осенью 1862 года в 30 саженях от берега, весной 1865 года бывшей еще в 10 саженях, осенью находился всего в 20 аршинах от воды, то есть в три года Уссури отмыла сегмент в 250 сажень по хорде, в 30 сажень по перпендикуляру и в 2½ сажени высоты над водой.

Интересно заметить, между прочим, как казаки в первые года бросались во все стороны, чтобы найти по возможности удобное местечко. Например, в 21-й станице есть пашни за 14–15 верст от деревни, чтобы добраться до них, нужно употребить ровно половину осеннего дня, так как иначе как шагом большею частью нельзя ехать, а там, где приходится переезжать несколько «калтусов», т. е. зыбунов, где конь, прорвав копытом верхнюю сеть из переплетающихся кореньев трав, проваливается, и вязнет, там полчаса употребите на переезд полуверсты. Но не подумайте, чтоб эти пашни отличались особым плодородием, напротив того, каждогодные вымочки часто заставляют бросать пашню нежатую. Но, несмотря на это, все-таки в верхних станицах живут несравненно лучше, чем в нижних, и они носят в себе задаток хороших хлебопахотных поселений, если земли хорошо обработаны, то они дают превосходные урожаи, и, например, я знаю один случай, где с одного пуда и десяти фунтов ржи было собрано 29 пудов и кроме того еще часть смололи и употребили на одну квашню. Поэтому четыре верхние станицы очень мало пользовались в 1865 году казенными семенами, и если на 1866 год будут в них нуждаться, то только потому, что рядом с зажиточными хозяевами есть несколько семей, находящихся в самой крайней бедности. Я знаю семью, состоящую из больного мужа, жены и четырех маленьких детей; посев около одной десятины, из которой потопило полдесятины ярицы. Чем тут остается жить? Всё лето муж и жена работали по найму, а за рабочий день богатые хозяева дают только пять фунтов хлеба. И живет семья тем, что мешает тыкву, собранную со своего огорода, с гречишною мякиной, выпрошенной у соседки… Таких семей я знаю несколько.