Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 29)
Вот какие трудности приходится преодолевать, чтобы весной, летом и осенью проехать каких-нибудь 50 верст вдоль берегов Байкала и притом вблизи самого Иркутска. Тут зима, сглаживающая все неровности, является единственным спасением, и ею всюду пользуются в Восточной Сибири для передвижения тяжестей. Подобные трудности встречаются повсюду, в любой гористой местности, в нескольких верстах от больших дорог. А не гористых местностей, сравнительно, имеется так мало в южной полосе Восточной Сибири! Не трудно понять по этому образчику, чего стоит прокладывание дорог по Сибири, а это повторяется и на Ингоде и Шилке, частью на Амуре, местами на Селенге, на новой Кругобайкальской тропинке[106] и т. д., и т. д., куда ни суньтесь, конечно, кроме степей. Остается, большею частью, один способ: рвать утесы, висящие над водой, а так как порох дорог, то зимою раскладывать костры под утесами и поливать камень водой, чтобы потом он растрескивался, и то еще впоследствии дорогу надобно будет постоянно охранять от наводнения, от размыва водой и т. п. Вот одно из главных зол в Сибири: трудность сообщений — зло, с которым трудно будет справиться этому малозаселенному краю, пока наука не придумает новых способов передвижения. Но и теперь в этом отношении является могучий двигатель — золотопромышленность. Партии золотопромышленников забираются в самые глухие, самые дикие места, и если только найдено золото, то скоро является и дорога, хоть вьючная, и поддерживается, покуда существует прииск. Но чего должна стоить подобная дорога и особенно перевозка по ней тяжестей, легко понять из того, что я говорил про байкальские горы.
Но вот, наконец, уже и зимовье на Кадильном мысу, где прежде была почтовая станция. Это зимовье есть небольшой сруб с низенькой крышей, покатою в одну сторону и открытою с другой, с крошечною дверью прямо на улицу, без сеней, почти такое же темное, как и пещеры, то есть почти без окон, так как из трех дыр две запиханы разным тряпьем, а третья заклеена бумагой. Вот каково зимовье на Кадильном мысу, а зимовье вообще — это такой сруб, где надо ходить сгорбившись, покрыт он накатником и землей и выстроен иногда среди зимы либо зверопромышленниками, либо во время рубки леса. Такие зимовья встречаются иногда в самой глуши тайги, и как обрадуется запоздалый путник не только зимовью, но и зимовейку, сделанному из хвороста, когда приходится осенью заночевать в лесу!
На Кадильном зимовье живут два старика, пасущие коней, собирают их, когда они уж очень разбредутся или если ночью слишком сильно залает собака, почуяв зверя (медведя, волка), бегут в лес, помогая собаке своими отчаянными завываниями. Оказалось, что старики «пещоры» знают и один из них еще «вечор ходил до нее». Само собою, это было не в первый раз, и только бездельем да непомерным любопытством можно объяснить подобную любовь, часто попадавшуюся мне в сибиряках, осматривать всякие такие диковинки.
Мы отправились «ревизовать пещоры», как объяснял один ямщик на обратном пути, когда нас остановили на таможенной заставе, и лишь только кони выбрались на гладкий луг, как, несмотря на то, что мы проехали с лишком 50 верст, они пустились так скакать, что оставалось только крепче их удерживать. Забравшись в падь одного ручейка, Малого Кадильного, и проехав по ней версты две, мы были поражены множеством дыр в известковых горах, выступавших на этом мысу, и, несмотря на то что ямщик получил довольно точную инструкцию, где искать этих «пещор», нам долго пришлось полазить по разным дырам, пока не удалось отыскать большую пещеру, до которой нам хотелось добраться. Инструкция гласила: «Как въедешь в падь, так тут выйдут две падушки, в левую не едь, там пещора мала, а едь в правую; тут те сейчас будет гладенький такой морян[107]. Как подымешься на его, тут она и есть». Таежному человеку, который в тайге все, что хотите, разыщет по расспросам, было совершенно достаточно и такой инструкции; но тут, по общечеловеческому свойству, проводник наш стал искать далеко не то, что было под руками, и мы несколько раз проехали мимо «гладенького моряна», а все искали другого, неизвестно почему на правой стороне правой падушки, искали-искали осмотрели несколько дыр, а все не нашли пещеры. Пришлось обратиться к старику, но он указал нам только одну пещеру в левой падушке. Эта пещёра не что иное, как большая дыра, идущая вверх очень круто и, наконец, кончающаяся узкой трубой. Много было в ней посетителей, и нацарапавших на стенах свои имена, и позаботившихся об удобства к взлезания, для чего подставили род лестницы; старик все твердил, что «сюда чиновники[108] лазали и все этто лазают», но мы опять отправились на поиски. Ямщик в 20-й раз повторил свою инструкцию, и действительно, — вскарабкавшись на один гладенький морян, мы напали на верхнее отверстие трубы пещеры, а вскоре на самую пещеру.
Длинный ход сажень в семь ведет в нее; сперва вы можете идти прямо, слегка нагибая голову, потом сажени три ползком и, наконец, входите в комнату около 70–80 кв. арш., от которой готическим сводом идет вверх труба. Там труба кончается двумя выходами, образующими красивую короткую галерею, пробитую сквозь гребень известкового утеса. Стены обвешены сталактитами, большею частью уже обломанными публикой. Посетителей тут было много, это видно и по остаткам костров, и по сильно закопченной трубе, и по тому, что дно пещеры, некогда совершенно гладкое и усыпанное песком, теперь все изрыто искателями кладов, среди куч чернозема, вынутого из ям, которые копали кладоискатели, мы нашли три черепа: один из них мужской с чрезвычайно толстой костью в двух местах рассечен чем-то острым; другой пробит за ухом, по-видимому, чем-то вроде палицы, и все они напоминают бурятский тип. Расспросы наши, конечно, ни к чему не привели: «известно, чудь накопала, ну и жила тут». Что она жила тут, это еще вероятно, так как это мнение распространено повсюду, но чтоб она накопала пещеру, это невероятно, так как эти пещеры, неизбежные спутники известковых тор, должны были образоваться естественным путем. Как попали сюда эти черепа, трудно решить; весьма вероятно, по многим признакам — правильная форма дверей, гладкое дно и пр., — что здесь действительно жили люди, но, может быть, и в очень древние времена, гораздо раньше, чем попали сюда найденные черепа. Быть может, сюда складывали когда-нибудь убитых в сражении — поле слишком обширно для догадок, чтоб все их высказывать. Достоверно только одно, что в древние времена в Сибири действительно были народы, жившие в пещерах или землянках, остатки которых еще доныне находятся в окрестностях Окинского караула (верст 500 к западу от Иркутска), в верховьях реки Оки; и вообще в Восточной Сибири, сколько мы слыхали, существует довольно много пещер; самая большая из них около Нижнеудинска, затем на Чикое (приток Селенги), на Белом Иркуте, в байкальских горах, на Талой около Тунки и, вероятно, еще во многих местах.
Современная летопись. — 1865. — № 23. — С. 5–8.
[XVIII]
В 1864 году я передал в «Современную Летопись» коротенькую заметку об Уссури[109]. Тогда я проехался по этой реке на пароходе взад и вперед, наскоро вглядывался в быт казаков во время наших кратковременных остановок, и потому мог сообщить только поверхностные заметки об этом крае. В 1866 году мне пришлось, вследствие возложенных на меня поручений, обстоятельно познакомиться с хлебопашеством на Уссури. Я провел целый месяц в безостановочных разъездах по пашням, лесам и болотам уссурийских прибрежий. Вопрос, поставленный мною в 1864 году: «Каким образом такая богатая страна, такое Эльдорадо, по словам хвалителей, может седьмой год не иметь своего хлеба?», — вопрос этот оставался нерешенным по неимению материалов, а потому теперь я снова к нему возвращаюсь. Этот вопрос тем более интересно решить, что почти рядом, то есть в конном войске Амурской области, казачество живет себе безбедно, имеет достаточно хлеба, даже продает его несколько. А между тем, кто же восхищался Амурской областью так, как восхищались Уссурийским краем?
Прежде всего я поговорю о характере местности в отдельных станицах, а так как на протяжении 450 верст не может не быть большого разнообразия, то постараюсь разбить Уссури на несколько частей и каждую из них рассмотреть порознь.
Вот, например, вблизи от устья, станицы Карсакова и Казакевичева. Перед вами возвышается на правом берегу лесистый хребет; прямо, вплотную почти от реки, начинаются отроги лесистого Хёхцыра, поросшего теми разнообразными лесами, о которых я упоминал в прежней статье; зато на левом берегу Уссури тянутся острова и низменности, продолжающиеся по обоим берегам Амура вплоть до Сунгари. Пришли казаки в конце осени, кое-как перезимовали, наконец, пришла весна — надо пашни пахать и хлеб сеять, а скоро ли расчистишь лес, где высоко поднимаются кедры, сосны, дубы, ясень в несколько обхватов? Конечно, принялись пахать луговую сторону, даром, что она вовсе не нам принадлежит, а китайцам, — с ними, впрочем, вообще мало церемонятся. На грех, луговая сторона, исключительно топленина, поросшая камышом, которого качающиеся светло-розовые султаны хоть и красивы, но зато служат явными признаками самой неблагодарной почвы: в большую воду ее всю топит, да и урожаи не Бог весть какие. Конечно, в первые года, когда только что подняли почву, нетронутую со времени ее обнажения из-под воды, и урожай вышел хорош, но теперь, когда почва немного поистощилась, восторги умерились, особенно с тех пор, как увидали, какие урожаи дает почва, расчищенная из-под лесов (конечно, в первые годы, после расчистки).