Петр Краснов – Заполье (страница 61)

понятные нам, за внушаемые нам пределы добра и зла выведенной, и пусть аскеты эти с голимой лестью к творцу не лезут. Тигр с ягненком, видите ль, в Эдеме рядом лежат... тигра он с его зубным комплектом, желудком и мускулатурой создал — для пропитанья травкой, что ли, прости за примитив? Я тут с одним трезвым весьма, даже, может, и циничным малость человеком в разговоре сошелся — как раз об этом: если и есть какая гармония в творении, то лишь механическая, но никак не нравственная, не на добре… какое, к черту, добро, когда все тут на поедании друг друга утверждено, на мученьях, трагедиях всякого живого! «И сказал он, что это хорошо…» Нет, Костя, механизм это, притворившийся организмом, — равнодушный донельзя, это уж в самом лучшем случае. И одна надежда, что движет им тайна, которая куда больше его самого. Без нее он давно бы изничтожил сам себя, все зубцы-шестерни в самопожиранье искрошил, приводы порвал…» — «Как это у тебя… продумано, — удивился было Черных, но и тут же уличил: — Ага, признаешь тайну, значит?!» — «А куда, скажи, мне деваться? Иначе вообще никакого смысла не видно. Но добрый бог — это не тайна. Это вымысел, всего-навсего, миф людской. Очевидный в желательности своей. Нечто не доброе же и, как самое желательное опять же, не злобное хотя бы — вот тайна, по механизму судя». — «Пантеистом заделался? А откуда тогда… институтский курс припоминаю… нравственный закон во мне?» — «Да, откуда бы — у комсомольского функционера? А от твоей доброй воли — и только, потому что без добра тебе самому край как худо. По необходимости. Вот мы и добренькие такие… на словах, по крайней мере». — «Как это у тебя все просто…» — «Ничего не просто. Под моим «просто» как раз тайна эта лежит». — «Обезбоженная, старик, ты это учти».

В ответ Базанов только дернул раздраженно плечами. «А мое славное комсомольское прошлое не замай, — посмеивался меж тем Черных. — Ну, школа аппаратного цинизма — а кто ее из нашего брата-образованца не проходил там? Но ведь какая-никакая, а искренность тоже была… материалистическая, да, ущербная, но — вера, и за нее нам хоть что-то, может, да простится. Как детям малым, неразумным. Даже и прозренья были — нечаянные, невольные… — И в сутеми вечерней улицы было видно, как смягчились глаза его, совсем мальчишеским стало лицо. — Я, представь, новое основание одной науки открыл, на целый семестр легендой факультета стал… не веришь? А вот стал. На экзамене по сопромату придира наш, доцент Крутицкий, меня спрашивает: а на чем в целом основано сопротивление материалов как науки? Хуже нет этих общих вопросов… Это как, говорю, — вообще, с самого-самого начала? Тогда так: «в поте лица своего будешь ты есть хлеб свой», книга Бытия… оттуда, говорю, весь сопромат пошел, в смысле сопротивления материала жизни. Сопромуть вся эта, как мы называли. В раю-то, говорю, его ж не должно быть, по идее, не было… Он хмыкнул так, пощурился на меня, в почеркушки мои с формулами глянул; в корень смотришь, говорит, — и в зачетку пишет. Выхожу, открываю зачетку, а там «отл» с подписью — единственная на всю группу пятерка! А он потом, передавали, сей казус в поученье, в лекции свои вставлял, другим курсам, какие за нами шли…»

«Где это умудрился прочесть — тогда? Днем с огнем библии не сыскать было…»

«А у родни дальней квартировался, у дядьки двоюродного Степана Спиридоныча, царство ему небесное… — Черных перекрестился — не смущаясь ничуть и не торопясь, с достоинством. — Редкой был высоты человек — во всем, в вере тоже. Будучи не кем-нибудь, а конструктором ведущим в «почтовом ящике»: с законами старины Ньютона, мол, спорим-боремся. Много чего мне давал тогда, так что и унести всего не мог, до остального уже сам доходил. Кстати, о старикане: на тусовке одной с Явлинским случилось встретиться аляфуршетно, познакомили. Я и сказал ему: вы, говорю, четвертый яблочник по списку. Тот, по-моему, даже дернулся маленько: как это, он — и четвертый?.. Растолковал: Адам, Парис и Ньютон, четвертый — вы… Представь, усмехнулся этак, но явно польщен был, чувак».

«Шестой, — сказал Базанов. — Шестерка. Вы с ним Мичурина забыли. И Алма-Ату».

22

— Все цветем?!. — то ли спросил, то ль утвердился в правоте расхожей фразы Базанов, сам в этом не определясь толком. Стать девичья в Любе, сколько знал ее, была всегда, а вот проявившейся в каждом ее движении женственности он всякий раз, встречаясь, едва ль не заново удивлялся — хотя с чего бы удивляться этому в молодой матери и хозяйке.

— Да уж не то что ты! Худой вон, аки пес подзаборный, одни глаза… — Алексей оглядел его, будто не видел давно, сигаретой затянулся, сплюнул табачную крошку. — Что, на хлеб с колбасой не хватает? Иль подруга новая заездила? Тогда наедай шею тут, пользуйся случаем…

Люба украдкой и быстро глянула на Базанова, для нее это, видно, было новостью; но все ж успел он, поймал этот взгляд, сказал:

— Подружка одна стоящая у меня: газета. И не то что заездила, а …

Обедать сели в беседке, не диким — настоящим виноградом заплетенной, на большом, просторно засаженном поселянинском дворе. Крестник Ваня крутился тут же, елозил, гудел по бетонной дорожке, по чему ни попало маленьким автомобильчиком, подарком крестного. На нового дядю, на Черных, яркий кепарик ему привезшего и пистолет в полукобуре, он еще по приезде посмотрел, посмотрел — и молча полез к нему на колени, чем удивил даже отца:

— Эй, ты не слишком ли того… запанибрата?!

— С кем другим, а с ребятками у меня проблем нет, — сказал довольный дядя Костя, слегка сжал плечики мальца. — Правда, Иван Алексеич?

Тот серьезно кивнул, и особых проблем притирки после знакомства у Поселянина и Черных, похоже, тоже не стало.

— В поле, значит, хотите? — спросил хозяин. — Свожу. А вечером баньку, то-се. Огород перед тем заодно польете.

— Это еще зачем?! — и смутилась, и возмутилась Люба, собирая тарелки на поднос и протирая следом клеенку. — Додумался: гостям работу задавать!..

— Не по мне, чтоб рабсила простаивала. Не переломятся.

— Хозяин всегда прав! — самым своим авторитетным тоном подтвердил Черных. Он переоделся сразу, в джинсах был и маечке, но при надобности «головку держал», это засело, кажется, в нем навсегда. — Не лишайте удовольствия, поливка — не работа, на даче только ей и развлекаюсь.

— Я сам поливаю, — сообщил крестник, катя машинку по перилам беседки. — Ведр-ром. И … шлангой.

— Поливаешь, а как же. Вот и будешь бригадиром, покажешь, где и как… ты ж знаешь.

— Ага. Укажу.

— Нет, видали вы такого?! Указчик уже!.. А с нами-то поедешь?

— Ага!

— Да он не спал еще, — вступилась мать, не очень, впрочем, и настаивая голосом, дело это было, видно, обычным, — сомлеет..

— Вот и поспит там, в машине или под кустиком где-нито… Термосок нам, Люб, да тормозок. И посытней, а то вон щелкопера нашего ветром валяет.

Заехали сначала в мастерские, где комбайны ремонтировались, потом к церкви подкатили, на взгорке стоявшей, — да, это не цех с зернодробилкой, а уже церковь была, крытая новым черным железом, с расчищенной от хлама пристроек и выровненной под бульдозер землей с полгектара, какую охватывали свежеврытые дубовые столбы с прожилинами. На заднем дворе ее виднелся грубо сваренный из уголков и полос металла, еще не обшитый купол с барабаном.

— Да, как с Воротынцевым у тебя? Встретились?

— А что, дельный мужик, — сказал, расщедрился на похвалу Поселянин, глядя в спину ушедшего вперед, на низенькой паперти рыскающего у запертых дверей Черных. — Один проектец мне кредитнул, оформляем, и второй обещает. Есть наметки. Твоя заслуга, причитается с меня. Да и … Ладно, скажу: и на политику подкинул, на Собор наш. Без всякого звону только.

— Учи дядю…

Алексей открыл висячий замок, вошли: голые с полуотвалившейся штукатуркой стены и своды, немногие остатки пожухлой и закопченой росписи, мутно проступающие, смутно и будто вопрошающе глядящие лики, на выбитом каменном полу штабель досок, бочки, мешки цемента…

— Отделочную смесь хорошую, вроде известки, приглядел в городе — специальную, под роспись. Ну, и на нее деньги тоже копим, чтоб уж сделать — так сделать.

— И много надо? — обернулся Черных, но глаза его были отсутствующими — может, видели скромную нарядность той, прошлой церковки сельской… — Тысчонки гринов хватит?

— Зеленых? Должно хватить.

— Дам.

— Вот спасибо, это нам кстати. А то хоть попрошайничай… и какой попрошайка из меня, рукосуй? Только ругаюсь. Батюшку найдем, вот тот пусть и … Ну, в поле так в поле. И часто в Кремле бываешь? — Они уже и на «ты» незаметно как успели перейти. — В семейке этой?

— Не каждый день. И неделю не всякую. Да и не семья там, даже в смысле мафиозном. В семье, знаешь ли, свод родовых правил есть, иерархия поколений, преемственность, самодисциплина. А там, скорее, хаза, малина воровская сборная… заурядная, если б не масштабы. Нет, други мои, между крестным отцом и паханом разница существенная, как-то я думал над этим. Семья-то считала бы страну своей собственностью и горло бы перегрызла любому, кто на нее позарится. А эти… Им бы «Мурку» гимном взять. Так что уж лучше «Коза ностра» правила бы нами, чем Азефа наследнички. И какой-то кипиш очередной там затевается, какой — пока не пойму. Чуть ли не в войнушку готовы сыграть, беспредельщики.