Петр Краснов – Заполье (страница 60)

За его, Черных, житейскими удачами видимо-таки маячили труд и немалые, тем паче московские, нервные и прочие траты. Переведенный в столицу по комсомольской еще линии из Краснодара, цену своему благополучию знал и на что-то большее, по природной неглупости, особо не замахивался: так, некоторый побочный бизнес, подпертый служебным соответствием все в той же донельзя реформированной, разросшейся то есть, конторе и почти чрезвычайными, как можно было догадаться, знакомствами и связями. Четырехкомнатная «сталинка» на Стромынке, жена Полина, две задумчивые дочки, дачка под Болшево, салатного колера и не последней модели «ауди», кажется, — нет, ему немного надо было.

У Базанова два раза гостил, ездили в Заполье, где он сразу же сошелся во всем с матерью, и та только повторяла потом, вспоминала: «Ах, разумный какой… мысля, а не парень. От ить разумник!..» Непривереда в еде и к удобствам, сам сельский, он оглядел жилье, которого образованец в Базанове, по правде-то говоря, стеснялся, сказал: «Да у нас такая ж хата была, очеретом только крыта; ну, побольше малость, одних детей пятеро, да бабка… Отец на войне две медали заработал и бутылку деревянную вместо ноги; так и запрыгивал на подножку сеялки: упрется — и скок!.. Эх, на горе совхоз, под горой колхоз!..» Мать поначалу, кажется, даже и не вполне верила, что он в Москве живет, уж очень свойский: что дровишки пилить-рубить, что уж вовсе непредставимое: навоз вычищать… Сам вызвался, настоял, а в сараюшке у коровы его накопилось за зиму едва не на полметра; и за часа три-четыре с перекурами вычистил, доволен остался: «Тетке Тане дня два бы тут ковыряться, а мне — семечки, поразмялся. А я его перечистил…» Руки не дошли еще, оправдывался Базанов: приедешь — а тут они все срочные, дела… Пособрали оставшиеся после Василия донки, на ночь к пруду отправились и у костерка о стольком переговорили, сколько ни до этого, ни после не пришлось.

Встретились на проходной аэропорта их провинциального, что-то вроде калитки с летного поля, тиснулись. Невысокий, но пряменький, в ладном сером костюме, Черных умел, если требовалось, произвести неуловимо чем впечатление солидности, нерядовой значимости своей. А сейчас кинул саквояж на заднее сиденье машины, дернул пальцем, распустил затяжку галстука, оглядел далеко видную, приветно зеленеющую степь и вдохнул глубоко:

— Осто… все! Запарки вечные, дерганья… бомонд-новодел этот подлый, разлюли-малина воровская, интриги — вони до неба! Хоть отдышусь. Поехали!

— Ну, тут не намного чище…

— Чище! Тут хоть ветром продувается. Хоть людьми нормальными разбавлено, без гнилья… поверишь ли — скучаю по нормальным! Как у матери?

— Спасибо, держится.

— И слава богу. Попроще бы нам быть, по-людски — а как в этой шизе всеобщей, накрученной? Разврат современный, продвинутый требует, знаешь, известных интеллектуальных усилий, он весь на чрезмерностях интеллекта стоит, разврат…

— По вашему шефу не скажешь, — усмехнулся недобро Базанов. — Все лютует?

— Невыразимо, — быстро согласился Константин; серые глаза его, впрочем, и сейчас были бесстрастны — природное или, скорее, выработанное в служебных коридорах хладнокровье не покидало его, кажется, никогда. — Трудновыразимый — но то ведь дурак и шутки у него дурацкие. Куда хуже умники вокруг него. Но все в распрях меж собой, грызутся, дурак и вертит ими как хочет, стравливает. Да и умники-то еще те, последнего разбора. Шваль голубая всякая, заднепроходники. С этими, как их, сфинктерами — разношенными как старый башмак… Слушай, ну их к сатане, папе ихнему! Мы в деревню поедем, к матери? Моей нет давно, так хоть у твоей… погреюсь.

— Ну как же. А потом в Непалимовку, к Поселянину, никак все не познакомлю вас. На днях заезжал, ждет нас. Да, все спросить хотел, не по телефону: сын как?

— Нормал-лек сын! — довольным, даже гордым тоном отозвался Костя, и ни тени сомнения в том, что все нормально и как надо, не было на его ладном, с некоторой мальчишеской округлостью, лице. — Во второй пойдет, и с характером парнишка. Строг со всеми, представь, — кроме меня. Нет, строжится тоже, но это при других. Залетаю на Кавказ, как видишь… Залетел. Дорогу не потеряй — ты, Иван!

— Найдем опять, не привыкать… Уходить не думаешь?

— Уйти есть куда, приглашают усиленно… Нет, Вано, наши там тоже нужны. Там все дела важные, мои — тоже. По прихоти своей, знаешь, такие окопы не покидают, вперед выдвинутые: тошно, а сиди, отбивайся. И в оба гляди — а из них много чего видней… фэрштеен? Ну, и закроем пока тему, об остальном — на речке. Кстати, в администрации вашей дело у меня, есть к ним кое-что.

— Так ты, выходит, лицо официальное?

— А ты бы как думал?! Совместил. От церемоний долбаных, встреч-провожаний еле отделался, сослался на родственника. Сойдешь за кузена.

— А банк «Русичъ» тебя, случаем, не заинтересует?

— Позволь… по названию иль сути?

— И тако, вроде, и инако, если газету мою содержит… Вполне приличный русский в нем верховодит.

— Ростовщик по определению не может быть человеком хорошим… И солидный банчок?

— По нашим меркам — да. Нет, думающий. Церковь решил восстановить, где деды-прадеды крестились-молились, хотя сам-то… Захочешь — сведу.

— Захочу, но не все сразу. Жратвы экологически чистой восхотели кремлевцы — грязные как свиньи, а у вас тут с этим, по нашим данным, чисто…

— Да уж чище некуда, — кивнул Базанов на поля, к самой городской околице подступившие, — ни удобрений тебе, ни химикатов, не по карману. Вот и проведи контрактик через банк, у них оно дешевле. Они ж и поставки организуют, без проблем.

— Я услышал. Еще и прощупать кое-кого из ваших начальничков надо, первым делом представителя президента. Отец это проверкой на вшивость называл, с войны.

— Подонок, что его щупать. Столкнуть бы его… ссадить.

— Для характеристики это слишком коротко, знаешь ли. А что, сносного здесь не нашлось?

— А вы таких искали? Странный ты вопрос задаешь, этакий столичный… Дам газету нашу, там фельетон о нем… да я, кажется, и посылал тебе. Сатира, да, но все — правда, суд от него даже иска не принял. Типичный придурок, вроде Починка вашего.

— Ладно, разберемся. Куда сейчас?

— В гостиницу, брат Коста. — И, упреждая, ладонь оторвал от баранки, поднял: — И я вместе с тобой. Дома, считай, только ночую… да и то не всегда. Н-не стало дома, считай. Пуще прежнего старуха вздурилась, ну и так далее. Что смотришь?

— Ничего, — пожал тот плечами, внимательно все глядя. — И как тебе сказать это… Одним словом, предчувствие у меня было, с первого еще раза. С разных концов жизни вы. А говорить не стал.

— Да пошли вы со своими… предчувствиями. Лешка, тот тоже: я, мол, знал… Никто ничего в этом деле не знает. Иные всю жизнь вздорят, скандалят напропалую — и попробуй их раздели, жить друг без друга не могут. Бес тут в частностях сидит, в мелочах, подробностях… А задним числом и у меня ума палата. — И смягчил: — А что разные… У нас в Заполье бабки говорят, что надо б лычку с лычкой связывать, ремешок с ремешком; а бог — он по-своему сводит: лычку с ремешком, дратву с веревочкой…

— С дочкой-то хоть все хорошо?

— Не сглазить. Да и дочь уж не держит ее, не сдерживает, зашкалила… История, брат, пошлейшая: комплекс роженицы, самодостаточности, запросы тряпочные, истерия… говорить неохота. Женщина — раба потребностей, даже не очень ей потребных. Вот до такой философемы я докатился. И не знаю, что с ней делать?

— С философемой?

— Нет. С бабой.

— А я на советчика похож?

— Меньше всего, — засмеялся Базанов. — Ты либо делаешь, либо…

— Либо не делаю.

— Гут гецухт!

— Это еще по-каковски?

— Да это преподавательница немецкого у нас в институте всегда говорила так, Маргарита Соломоновна... хорошо сказано, мол. Да и, кстати, подруга моя тоже, расхожая фраза. Как видишь, и сам я тут… сорвался, завел с голодухи. И уж не знаю, надолго ли.

— Н-да, ситуэйшн... Хоть свободная?

— Как ветер. Из нынешних, стандартных, вообще-то. Сама вцепилась, ну и... Нет, ничего пока. Дворяночка, говорит, хотя этих дворян сейчас... Но самостоятельна, даже чересчур. Ну, увидишь.

— Хорошо, хоть не замужем. А то наш брат до того дуреет в семейщине, что в чужую дрянь одуревши лезет, в такую ж... Увижу.

Еще два дня пришлось провести в духоте и сутолоке города. Черных двумя-тремя звонками сумел «поставить на уши» местную чиновную сошку, хлестаковская неувядаемая парадигма срабатывала безукоризненно, что для нее каких-то полтора столетья; провел несколько встреч, а на второй день был принят губернатором, громкая должность которого, впрочем, явно провисала: губернии-то как таковой даже на бумаге не существовало, а была с остатками советскости захудалая провинциальная область, которой вместо слезно просимого дотационного шприца засадили в вену иглу донорского кровеотборника.

Вернулся с приема все с тем же бесстрастным лицом, только глаза холодней обыкновенного были: «Все глупо и плоско… нарочито плоско, ваньку валяют. В разруху свалились, в позор управленческий, а непонимающими притворяются, головы втянули, как черепашки, и выжидают. И под себя гребут, само собой. Веймарская Россия…» Воротынцев все в отъезде был, и решили встретиться с ним после деревни. А вот Алевтина даже прибралась малость в квартире и устроила званый ужин — все, как всегда, из готового-купленного, недешево и затейливо, а если и готовила, то разве что гарнир. Была весело любезна, в меру кокетлива и, пожалуй, остроумна и Константину вроде бы приглянулась, сказал по дороге в гостиницу: «Знает, с кем и как себя вести — как американка… Но американки, сказать тебе, еще пресней, чем немки, — так, резинки жеваные. Использованные. Зимой там был, на этой барахолке мировой… знаешь, Вано, ходок я уже не тот, но ведь и глаз положить не на что!.. То ли дело наши. И зацепят, и поломаться умеют, поскромничать, да и внутри не пустые, куда сердечней, без калькулятора этого примитивного в голове, на четыре арифметических действа; цифирки в глазах так и прыгают, знаешь, как на дисплее. На жидкокристаллическом… А вообще, неким там свинством тянет… ну, пахнет, и не беконом поджаренным с яичницей, а говном именно, и сам знаешь — запах въедливый. От перееданья, что ли? Весь мир обирают, объедают, это они умеют, ничего не скажешь. Ходишь-ездишь, смотришь, а он в ноздрях сидит…» — «Да уж человечье похуже свиного… А с другой стороны, чем я виноватей свиньи, вообще-то спросить? Такая ж тварь, живущая по законам, не мной писанным…» — «Будто не знаешь! Осознанностью греха своего. Знаем — а творим». — «Ну, это вы с Поселяниным будете толковать друг дружке, новообращенцы… Не беспокойся, догматы православия знаю, не турок; но только не надо меня убеждать, будто это я виноват, что мир вонючий такой. А та же аскетика христианская, меж тем, вся стоит на принципиальном отторжении, неприятии мира сего… и не падшего, нет, пусть не притворяются простецами, а сотворенного! Изначально созданного жуткой давилкой, за