Петр Красильников – Пари длиною в жизнь (страница 1)
Петр Красильников
Пари длиною в жизнь
Нет, его не поместили в общую камеру, где в окружении полубезумных узников можно было хотя бы на миг забыть о пережитых муках минувшего допроса, услышать слова сочувствия, попить теплой, пахнущей ржавчиной воды и поплакать, не боясь собственных слез. Ничего подобного! Его приволокли под руки к окованным жестью дверям. Зазвенели ключи, загрохотали засовы, тяжело скрипя, отворилась дверь, и его втолкнули в скользкое и липкое, наполненное омерзением и сыростью, чрево одиночки.
– Какая роскошь! – раздался чей-то голос, хотя охранники не проронили ни звука.
– Какая роскошь! – повторил незнакомый голос: – в то время, когда в других камерах люди задыхаются в тесноте, ему предоставили одиночку…
Далекий звон разбитых стекол и гул вечевого колокола заглушили его слова, а финалом этой дикой увертюры стала змеиная тишь, да чей-то крик, далекий и тоскливый, вдруг оборвался на высокой ноте.
Рядом корчилась боль, покинувшая тело: было темно, только тусклый свет слабосильной лампочки пробивался сквозь зарешеченное оконце над дверью. В голове стоял звон, в который вплелись обрывки каких-то слов, смысл коих невозможно было понять. Действительно, боль ушла, но не далеко, и лежала рядом, в любой момент готовая наброситься на истерзанное тело. Перед глазами по-прежнему плыли желтые круги, и не было им ни конца, ни края. С огромным трудом, чтобы не потревожить затихшую боль, он подтянул колени к животу и успел осознать: способность мыслить еще не вернулась к нему. Эта мысль, острым кинжалом рассекшая воспаленный мозг, была последней перед забытьем. Он погрузился в объятия какого-то липкого тумана и оказался вне времени и пространства.
В детстве он боялся темноты. Ему никогда не забыть того ужаса, который он испытал, когда однажды проснулся в темной комнате, в которой не было никого. Своим детским умом он долго силился понять, где находится, но тьма вокруг него была такой густой, такой всепожирающе страшной, что он только заплакал жалобно и тихо, боясь, что она, услышав его голос, жестоко ему отомстит. Так он плакал долго, пока не пришла нянечка и не взяла его на руки. С той ночи он еще долго не отпускал ее из спальни, пока не заснет.
Это детское потрясение навсегда осталось в его памяти. Он чувствовал себя неуютно даже в полумраке, ему всегда хотелось света, как можно больше света во всем. Мама часто повторяла: «Ах, Коленька мой, Коленька, светолюбивый ты мой!» Да, видно, тьма, зная, что он ее боится, с тех пор охотилась за ним. И вот теперь он оказался ее узником. Она, как изощренный садист, не торопилась его убивать. Тьма то душила его, то отпускала, так и не решаясь уничтожить. Он бился головой о стены, стучал кулаками в окованную толщу тяжелых дверей – все было напрасно.
Он открыл глаза и ослеп даже от тусклого света лампочки под потолком. Он закрыл глаза и только после этого почувствовал, как острая боль обожгла их до самой глубины. «Неужели я потерял зрение?» – мелькнула в голове пугающая мысль.
Его мучили долго, ровно столько, сколько он мог держаться. Бессонные ночи, один и тот же вопрос назойливого следователя, яркий свет настольно лампы, удары кулаком по лицу, глазам, в пах… И все это в течение нескольких суток: днем и ночью, днем и ночью. Он молчал. Да, он хорошо помнит, что не ответил им ни на один вопрос, но память предательски обрывалась на последнем допросе. Все, что было там, он забыл. Наверное, многодневные истязания дали о себе знать – он потерял способность не только мыслить, но и понимать суть происходящего. И все-таки, было такое ощущение, что на этом допросе у него что-то украли. Да-да, именно украли, поскольку сам он ничего не мог им отдать. Как воры, воспользовавшиеся сном больного человека, они подкрались незаметно и взяли то, что могло принадлежать только ему, и без чего он не мог быть не только самим собой, но и человеком вообще.
По скользкому полу полз холодный воздух. Сначала, когда его привели сюда, он не чувствовался, но теперь холод пронзил его насквозь и он дрожал все сильнее сжимаясь в комок. Надо было встать, найти в себе силы и залезть на нары, но силы ушли вместе с болью, были растрачены на борьбу с ней. И он пополз туда, где в полумраке темнели одинокие нары. Голова как будто распухла и где-то в самой глубине мозга пульсировал больной нарыв, очень сильно болели ноги и он никак не мог понять, отчего они так болят… Наконец он добрался к нарам, но подняться на них так и не смог.
– Что же они могли украсть? – подумал он, – что может быть важнее самой жизни? Нет, они ее не взяли, она им еще нужна, тогда что? И почему я не помню, неужели они отшибли мне память? Они все могут, теперь все можно… Не от этого ли так сильно болит голова? И почему я не хочу спать, ведь я не спал несколько дней подряд?
Он приложил щеку к холодному цементу пола и заплакал. Слезы текли беззвучно, смешивались с кровью, попадали в ссадины и больно щимили. В мышлении нарушилась всякая последовательность, вместо мозгов в голове был какой-то кисель, во рту пересохло и так хотелось пить, что он потерял сознание.
Прийти в себя его заставил грохот запоров и скрип открывающейся двери, и этот звук был похож на тот, что издает тяжелая могильная плита, долго хранившая тайну забытого погребения.
– Да это же не одиночка, а склеп, в который меня заживо погребли! – с ужасом подумал он, но шаги – тяжелые, властные, заставили его встрепенуться.
– Ты живой, аль подох уже? – послышался голос из какого-то невероятного далека. – Я у тебя спрашиваю, – повторил голос и в тот же миг тяжелый кованый сапог сильно ударил его в бок. В ответ он застонал.
– Жив, дохляка, – с удовлетворением отметил голос. – Ужин. Вставай, поешь, – и, не дождавшись от него ответа, зашаркал огромными сапожищами по цементному полу.
Когда шаги стихли, боль полностью овладела им. Есть у мрака – его вечного врага, страшный союзник – боль. Когда устает один, ему на смену приходит она, и мучения длятся, превращаясь в дурную бесконечность.
Было так больно, что, казалось, все нервные окончания трещат и лопаются, хрустят кости, раскалывается череп и тело расплющивается под грузом громоздкой, многотонной каменной плиты.
Один неосторожный шаг и она набросилась, и не было сил человеческих ей противостоять. Он встал, но тот час же с грохотом упал на пол, стал кружиться подобно волчку и кричать. Как он страшно кричал. Загнанный зверь в клетке, вокруг которой бушует пламя или зверь, пронзенный тысячами острых стрел, или человек, распятый на кресте. Господи, да как же ему было больно…
Он не помнил больше ничего. И без того ущербная, память разрушилась окончательно. Он не слыхал, как отворилась дверь, и в камеру вбежал тюремный доктор вместе со всем начальством тюрьмы, не помнил, как его скрутили и положили на нары, как обливали водой и как доктор сделал ему укол. Это было как будто не с ним, они боролись не с ним, а с его болью. Они пытались собрать человека, тело и душа которого рассыпалась вдребезги.
Где-то он был, с кем-то разговаривал, даже смеялся, видел ЕЕ, гладил по головке крошку сына, купался в реке, дышал воздухом соснового леса, спал, и, как в детстве, летал во сне, пил парное молоко и катался на велосипеде. Где же он был? Только теперь, открыв глаза, он увидел все тот же закопченный потолок одиночки, тусклый свет над дверью и напротив темное, зарешеченное окно, сквозь которое никогда не проникает свет. Он так долго жил в той чудесной стране, что сейчас не мог понять, как он оказался здесь. И только медленно возвращаясь, как будто опускаясь вниз по лестнице, после каждой ступеньки перед ним открывалась истина его настоящего. Ступив на последнюю ступеньку, он опустился с небес на землю и в течение мгновений вспомнил, что произошло.
На этот раз он вспомнил, что украли у него на последнем допросе. Хитростью, насилием, пыткой, они вырвали у него признание в преступлении, которого он не совершал. Но напрасно они поместили его в эту одиночку или сочли, что украденное признание навсегда будет им принадлежать. Они ошиблись. Чтобы украденное объявить своим, надо каждый день совершать акт кражи. Значит, надо мучить меня каждый день и, когда я не выдержу, мое признание останется у них навсегда. Пусть так, но я никогда не повторю его публично.
Он как-то внутренне успокоился, и ему даже захотелось петь. Правда, это продолжалось недолго. Грозные литавры – напоминание о причиненной боли, заставили вспомнить, как совсем еще недавно он совершил падение в Аид. Мелкая дрожь покрыла тело, лоб – испарина и сердце заухало, как будто лежало на дне колодца, стало ломить ноги и мрак вновь вынырнул из всех своих щелей. И он с ужасом подумал, что еще одной серии допросов он может не выдержать. И тогда… и тогда никто не станет у него воровать признание – он сам сознается во всем, в чем прикажут сознаться. Оставалось решить вопрос, который долго напрашивался, но решить который он так и не мог. Серо-голубая акула, имя которой было ему хорошо известно, сжимала его кольцами своих кругов, грозя наброситься в любой момент и проглотить. Это медленное приближение гибели, словно нарочно было дано ему для размышлений над проблемой собственной жизни и смерти. Ждать, когда тебя проглотят, или погибнуть самому. Кажется, он уже опоздал, упустил время, отведенное для решения этого вопроса.