Петер Хандке – Короткое письмо к долгому прощанию (страница 26)
Лесопильня находилась в ложбине, по которой протекает речка Клакэмас. Возле ревущей деревосушильной установки работала группа мужчин, они снимали кору с толстенной ели. Среди них я уже издали различил фигуру брата. Стоя на дереве, он просовывал ломик поглубже в щель между корой и стволом. Я остановился на пригорке и оттуда наблюдал за ним. Он был в перчатках и вязаной шапочке. Он наваливался на ломик, при этом нога, которой он упирался, то и дело скользила по голой древесине очищенного ствола. Второй рабочий тоже поддел кору ломиком и приналег со своего конца – кора отвалилась длинным пластом. После этого они топорами стесали кору вместе с сучьями и побросали все это в кучу.
Теперь Грегор отошел в сторонку. Я решил, что он заметил меня, и шагнул навстречу. Он, однако, остановился возле кустика и осмотрелся, не поднимая головы. Под кустом еще лежал снег. Он спустил штаны и присел на корточки. Я смотрел на его голую задницу и на дерьмо, медленно падающее в снег. Испражнившись, он еще некоторое время посидел. Потом встал, одним привычным движением натянул и кальсоны, и штаны и, отряхивая руки, направился обратно к стволу… Словно я приехал сюда специально для того, чтобы увидеть то, что видел… Я развернулся и побежал. И бежал до самого мотеля.
Там меня ждала весточка – наконец-то. На открытке с высоты птичьего полета было запечатлено местечко Туин-Рокс на Тихоокеанском побережье, километрах в ста западнее Эстакады. Вдоль залива широкой дугой протянулось шоссе, две черных скалы торчат из моря, вода вокруг них пенится. Снято с большой высоты, но даже распределительные полосы на шоссе видны отчетливо. В одном месте, где шоссе полукругом расширяется в сторону моря, образуя то ли смотровую площадку, то ли просто подъезд к автобусной остановке, авторучкой нарисован кружок – с таким нажимом, что контур его отчетливо выдавился на открытке с обратной стороны. «Значит, она снова купила авторучку», – задумчиво сказал я администраторше мотеля, она в это время сортировала мелочь, которой я расплатился по счету. Женщина подняла на меня глаза, потом принялась считать сначала. Она перебирала монетки одной рукой, другую, отставив в сторону, держала на весу – она только что покрасила ногти. На шее у нее между складками кожи я заметил длинный розоватый шрам, который сперва принял за оплывший слой макияжа. Мне не хотелось еще раз сбивать ее со счета, и я не стал спрашивать, каким образом к ней попала открытка.
На последние деньги я еду в такси по автострадам штата Орегон. День сумрачный, в самый раз для дороги, светлеет только временами, когда принимается дождь. На коленях у меня фотоаппарат, вокруг со всех сторон то и дело открываются живописные виды, но мне не до снимков.
Иногда я задремываю; проснувшись, вижу долину реки на том месте, где только что вздымался суровый скалистый утес; при следующем пробуждении дорогу сплошной черной стеной обступает хвойный лес, и, чтобы увидеть хоть клочок неба, я высовываюсь в окно.
– Закройте окно, кондиционер испортится, – требует водитель.
Просто сидеть с закрытыми глазами я не в состоянии: все, что успел вобрать в себя последний взгляд, начинает стремительно лететь на меня, прямо дух захватывает. Я раскрываю глаза, и все возвращается на свои места. Снова хлынул ливень, на стекла ложится мутная пелена воды, и я, должно быть, опять проваливаюсь в сон, потому что в следующее мгновение стекла уже сухие и чистые, слабо проглядывает солнце, и навстречу нам прямо на ветровое стекло ползет огромная серая скалистая стена. Я выпрямляюсь, встряхиваюсь; стена опрокидывается, расстилаясь до самого горизонта, – это Тихий океан. Водитель настраивает радио, но в приемнике только шипит и потрескивает. Несколько минут спустя мы останавливаемся в Туин-Роксе; на крыше единственной бензоколонки сидят чайки.
Ну что ж, тогда вперед! «В этом поселке не больше сотни жителей», – думаю я. Но уже и такие фразы больше не помогают. Я решаю бросить чемодан, но потом все же тащу его с собой. Небо здесь очень светлое; когда солнце пробивается из-за облаков, никель на облицовке машин посверкивает. Один раз я останавливаюсь, не опуская чемодан на землю, и вижу в окне ребенка, он наблюдает за мной и рассеянно повторяет выражение моего лица.
Двигаюсь дальше. Вокруг чиркают ласточки – так стремительно, что их не видно, только движение, точно промельк летучей мыши в сумерках.
На окраине в стеклах домов отражается море. Не может быть: и здесь выжженные урны! Перед одним из домов вращается бело-голубой цилиндр: парикмахерская. Там только одна посетительница, глаза скрыты колпаком фена, парикмахерша на корточках покрывает лаком ногти на ногах. Она раздвинула пальцы, скрюченные, с мозолями на суставах, и по этим пальцам я узнаю Юдит: еще девчонкой она работала продавщицей и тогда испортила себе ноги. Теперь я замечаю возле стойки гардероба и ее дорожную сумку коричневой замши, она полуоткрыта, наверно, Юдит доставала оттуда накидку, которая сейчас у нее на плечах. Накидка из парчи, и она мягко светится в лучах заходящего солнца. «Она, значит, поехала в Америку со своей накидкой для парикмахерской», – подумал я. Пока парикмахерша красила ей ногти, теперь уже на руках, я смотрел, как Юдит двумя пальцами одной ноги почесывает большой палец другой. Сон: просыпаешься утром и выплевываешь изо рта дождевого червя. Я не мог оторваться. Вдруг Юдит выпрямилась в кресле – она гневно встрепенулась, словно заранее что-то решив и предвкушая последствия. В непостижимых глубинах моей памяти отозвался хлопок пробки, вытащенной из бутылки зубами. Парикмахерша подняла глаза, еще подслеповатые оттого, что она так низко склонялась к пальцам. Я быстро отскочил от окна.
Рыбий скелет, застрявший в прутьях решетки над сточной канавой; плесень в щелях между бетонными блоками; люди выходят на порог, смотрят на небо и заходят обратно. Еще один памятник пионерам-поселенцам перед зданием супермаркета, на сей раз – в виде бочек жидкого мыла и свиного сала с надписями, повествующими об основании поселка. Пьяный с расстегнутой ширинкой, откуда выглядывает голое тело, вынырнул из-за угла и пошел прямо на меня. Я посторонился, и он, споткнувшись на том месте, где я только что стоял, шлепнулся прямо в лужу.
Уже зажглись фонари дневного света, а ведь еще не стемнело. Одна трубка мигает. Во рту у меня застрял волосок, я никак не могу от него избавиться. Но это даже кстати – по крайней мере, есть чем заняться во время ходьбы. Иногда я пускаюсь бегом. Я иду по набережной, домов здесь уже нет. Вот наконец и две черных скалы в море. Я пересекаю улицу и, дойдя до площадки, которая помечена на открытке, ставлю чемодан и сажусь на него. Солнце только что закатилось, поднялся ветерок. Оказывается, это и смотровая площадка, и автобусная остановка. Нет-нет да и проедет машина. Я смотрю на каменистый пляж, он внизу, подо мной; среди прибрежных камней в пене плавают щепки. Площадка огорожена парапетом. Неподалеку от меня стоит женщина, около нее слабоумный ребенок, он то и дело норовит вскарабкаться на парапет, женщина его оттаскивает, а он, глядя на море, вопит что-то нечленораздельное. Подошел автобус с табличкой «Бэй-Сити», они садятся в автобус, а я остаюсь в одиночестве.
Передо мной Тихий океан. Вода еще поблескивает, отражая последние лучи света, но уже почернела. Я пытаюсь воскресить в памяти первое впечатление, снова увидеть отвесную серую скалистую стену. Но сколько ни бьюсь, передо мной по-прежнему все та же плоская морская равнина.
Первое впечатление от Юдит: почему я не могу его в себе вызвать? Где оно, радостное влечение, что окрыляло меня, делало легче пушинки? Не оно ли должно было навсегда остаться мерилом наших отношений? Я забыл о нем, мы теперь способны смотреть друг на друга только с искаженными злобой лицами.
Еще один взгляд на море: его зияющая пустынность, казалось, вот-вот целиком поглотит меня. Клочья тумана ползут над пляжем. Я не чувствовал своего тела, оно точно расползалось на части, разъезжалось в разные стороны, и нечем было заполнить эти расширявшиеся промежутки, бестелесность которых вызывала чувство дурноты. Измочаленный, зачуханный, жалкий… Я слишком долго с удобствами располагался во всех мыслимых позах отчуждения; слишком долго обосабливался от всех, низводя их в ранг «существ». Это существо, говорил я про Юдит, эта тварь. Этот, эта, это. Я зажал руки коленями и весь съежился. Низко над набережной пролетел вертолет, вспышки его мигалки пунктиром прочертили асфальт.
Стало совсем тихо. Только откуда-то очень издалека донесся гул самолета, едва различимый; чтобы расслышать его, пришлось напрячь слух до боли в затылке.
Я оглянулся и увидел Юдит; с сумкой в руке она выходила из-за последних домов Туин-Рокса. На другой стороне улицы она остановилась, посмотрела направо, посмотрела налево, потом перешла. Она в косынке, должно быть, волосы еще не совсем просохли. Все, что было за ее спиной, уже почти скрыла тьма. Она навела на меня револьвер. «Она принимает меня всерьез, – подумал я. – Нет, честное слово, она принимает меня всерьез». Юдит взвела курок. Звук до неправдоподобия тихий, кажется, я слышал его не наяву, а только в воображении. Я испепелен, от меня осталась одна оболочка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения, превратиться в горстку золы. Так вот, значит, как это бывает… И ради этой минуты я, оказывается, родился на свет… Глубоко разочарованный, я встал с чемодана и пошел ей навстречу. С застывшими лицами, как два истукана, мы приближались друг к другу. Вдруг она разом отвернулась от меня и закричала – пронзительно, как закатившийся в истерике ребенок, пока у нее не перехватило дыхание. Я замер, ожидая повторного крика, я знал, она должна закричать еще раз, так же громко; но она безмолвствовала, только захлебывалась рыданиями, ее душили слезы. Я разжал пальцы и вынул револьвер из ее руки.