Петер Хандке – Короткое письмо к долгому прощанию (страница 25)
Я лежал в темноте, и внезапно, уже в полусне, мне стало горько оттого, что у меня отняли деньги. Не то чтобы я жалел о них, нет, просто это была неуправляемая физическая боль, и никакие доводы рассудка не могли ее унять: из меня вырвали кусок, и эта пустота теперь долго будет зарастать. Не хотелось ни о чем думать. Во сне кто-то свалился в огромную лохань, в которой мыли помидоры. Он исчез под помидорами, и я смотрел на лохань, которая почему-то уже стояла на сцене, и ждал, когда же он снова вынырнет. «Еще хоть одно переживание – и я лопну», – громко сказал я себе во сне.
В Орегоне на следующий день шел дождь. Хотя это строго запрещалось, я, стоя в своей соломенной шляпе у выезда из портлендского аэропорта, прямо на обочине ловил попутную машину в горы, до Эстакады. Самолетом авиакомпании «Вестерн-эрлайнз» я прибыл сюда с посадкой в Солт-Лейк-Сити; всю дорогу меня не покидало чувство, будто я чей-то двойник и передвигаюсь в абсолютной пустоте. Мне случалось читать про людей, перенесших шок: они потом еще долго жуют пустым ртом. По-моему, примерно так же и я очутился здесь, в Орегоне.
В конце концов нашелся овощной фургон – он вез салат из Калифорнии в горы, – водитель которого согласился подбросить меня до Эстакады. «Дворник» расчищал ветровое стекло только со стороны шофера, так что дороги я почти не видел. Но меня это вполне устраивало – голова раскалывалась. Иногда удавалось забыть о боли, но при вздохе она всякий раз напоминала о себе. Шофер был в ковбойке, из-под нее виднелась застегнутая на все пуговицы нижняя рубашка. Видимо, ему все время не давал покоя назойливый мотивчик, он то и дело распрямлялся на сиденье, словно готовясь запеть, но вместо этого только выстукивал мелодию пальцами по рулевому колесу. Он так и не запел, лишь однажды, когда мы поднялись уже довольно высоко и дождь постепенно перешел в снег, принялся насвистывать. Сперва снег подтеками сползал с ветрового стекла, потом залепил его сплошь.
Эстакада лежит на высоте чуть больше километра, жителей в поселке тысячи полторы, большинство заняты деревообработкой. Я поймал себя на том, что разыскиваю глазами таблички телефонов «Скорой помощи», пожарной команды и полиции. У въезда в местечко, в котором всего-то и было что две тихие провинциальные улочки да один перекресток, расположился мотель. На него-то и ткнул мне водитель. Я снял комнату на ночь, это обошлось в пять долларов. Я проспал до вечера, а когда проснулся, то не встал, а просто скатился с кровати. Потом мне стало холодно на полу, я накинул плащ и принялся прохаживаться перед включенным телевизором. Изображение плыло – Эстакада со всех сторон окружена горами. Я спросил у портье, как пройти к общежитию для бессемейных рабочих. Придется идти через сугробы, снегоочистительные машины в эту пору уже не работают. В местечке почти не осталось деревьев, лишь кое-где попадалась ель, сохраненная скорее как символ и пугавшая случайного прохожего высвобожденным взмахом своих лап, когда с них опадали тяжелые шапки снега. Еще несколько елей уцелело возле памятника пионерам-поселенцам, проходя мимо, я слышал, как там шушукается любовная парочка. Занавески повсюду задернуты, смрадный пар вырывается из вентиляторов кафе и решеток сточных канав, вокруг которых уже подтаял снег. Открытая дверь аптеки: человек с забинтованным большим пальцем пьет кофе.
Лампочка над входом в ту часть барака, где жил Грегор, перегорела; наверно, снег на патроне подтаял, и получилось короткое замыкание. Я потопал ногами, обивая комья снега с ботинок, но никто не вышел ко мне. Дверь не заперта, я вошел. Внутри почти совсем темно, только уличный фонарь освещает комнату. Я подобрал с пола листок бумаги, полагая, что это записка для меня, и включил свет. Это была телеграмма, которую я отправил брату с дороги.
На столе разбросанная колода карт, немецких, с пестрыми рубашками, рядом маленький будильник, опрокинувшийся, видимо, от собственного же звона. На спинке стула два длинных обувных шнурка, все в коросте грязи, на другом стуле – пижамные штаны. Эту пижаму Грегор когда-то унаследовал от меня. Сверху на штанах разложен носовой платок с вышитыми цифрами – 248, мой номер в прачечной интерната. Этому платку не меньше пятнадцати лет.
Шкаф раскрыт настежь, от крючка на внутренней стороне двери к трубе печурки протянута веревка, на ней кое-как, наспех, развешаны кальсоны и носки. Я потрогал вещи, они были совсем сухие и уже жесткие на ощупь. На холодной печурке – блюдечко, в нем – кусок прогорклого масла с вдавленным отпечатком большого пальца. В шкафу – несколько проволочных плечиков, на каких возвращают сорочки из прачечной; на некоторых – выстиранные, но не выглаженные рубашки, разорванные по шву под мышками.
Постель не застлана, на простыне – серые пятна убитой моли, одна моль и сейчас ползла между двумя складками. Под кроватью пустые пивные банки.
На подоконнике – флакончик жидкого мыла, вокруг – следы кошачьих лап.
Настенный календарь из Австрии, цветная фотография нарциссового поля, на его фоне – женщина в плетеной шляпе. Под фотографией штамп магазина нашего родного поселка.
Фото на календаре…
В детстве мы видели так мало, а жизнь наша была так скудна событиями, что мы готовы были радоваться даже новой картинке на настенном календаре. Осенью мы дождаться не могли прихода страхового агента, который взимал годовой взнос, но в качестве вознаграждения оставлял календарь страховой компании – уже на следующий год и обязательно с новой картинкой.
Так неужели брат до сих пор просит высылать ему в Америку новый календарь?… С новой картинкой?
Мысль об этом оказалась до такой степени нестерпимой, что новое чувство тотчас же вытеснило ее, и мне стало легче. Я положил телеграмму на стол и очень осторожно, стараясь ничего не сломать, разгладил ее другой рукой.
Уже выходя, я заметил на полу возле корыта низкие полуботинки с парусиновыми мысками, почти полностью вмявшимися вовнутрь. У нас про такие говорили: «Каши просят». Остроносые ботинки, по моде десятилетней давности… По двору бойни носятся ребятишки с воздушными шарами, помощник мясника поднял и подержал мальчонку над тушей забитой свиньи… Не оглядываясь, то и дело поскальзываясь на утоптанном снегу, я уходил по главной улице Эстакады, прочь, прочь.
Было так тихо, что я все чаще останавливался, прислушиваясь. Неоновые вывески «Пиццерия» и «Бензин» застилает пар. Далеко за поселком мерцает экран открытого кинотеатра для автомобилистов, на нем – только мелькание света и тени, звука совсем не слышно. Я зашел в зал игральных автоматов, но мне тут же расхотелось играть. И все же я переходил от автомата к автомату, рассеянно следя за бегом шариков. Я вдруг ясно понял, что любые виды игр теперь уже не для меня: просто невозможно представить, чтобы я еще хоть раз подошел к такому вот автомату, или перетасовал карты, или выбросил кости. Внезапно все это для меня кончилось. Я устало опустился на табурет рядом с пьяным, тот спал, привалившись к стене, все лицо в поту, рубаха нараспашку, в ямку над ключицей набегает пот и время от времени ручейком стекает вниз. Пьяный раскрыл глаза, часто-часто заморгал, пока зрачки не приспособились к свету… шкурки освежеванных зайцев… я вышел.
В мотеле я сразу прошел в ванную вымыть руки. Взявшись за кран горячей воды, заметил, что он еще теплый. Значит, из него недавно текла вода?
Отступив на шаг назад, я осторожно повернул кран. Сперва он зашипел, потом выплюнул в раковину сгусток пузырящейся, кипящей жижи. Несколько капель брызнули мне на брюки и мгновенно проели маленькие дырочки с черным ободком. Прекрасно! Я кивнул словно в знак согласия. Я видел, что поцарапана нарезка обоих кранов, осторожно повернул кран холодной воды, отскочил и подождал, пока вся кислота не вытекла. Потом, мо`я руки, заметил, что со стаканов для питья сорвана целлофановая обертка – это надо понимать как заботливое предложение выпить водички, чтобы успокоиться. Я уставился на эти стаканы: предметы из другого мира, с другой планеты.
На ночь я оставил дверь в мою комнату открытой. Один раз мне даже послышались шаги под окном. Но это был всего лишь мотылек, заплутавший между оконным стеклом и занавеской. Впервые за долгое время я спал вообще без всяких снов.
Проснулся я сам не свой, ничего вокруг не узнавая. Потом спозаранку отправился на лесопильню, где работал брат. В воздухе по-прежнему висел смрад, талая вода под решетками сточных канав бурлила и чавкала. Ничего не узнавая и здесь, я брел среди чужих домов словно среди чужих мыслей. Это было невыносимо, я снова пустился бегом. Как обычно подыскиваешь слово, точно так же я сейчас искал глазами какой-нибудь вид, который бы вернул мне прежнее ощущение реальности. Вот обугленные пни; вот склоны гор, местами, на вырубках, совсем облысевшие; вот выжженные урны. Потом, уже в поле, солома, она похрустывает под ногами на разогретых солнцем проталинах. Я по горло сыт умствованиями о собственной персоне; только я подумал об этом, как тут же представил себя чревовещателем и услышал, как мой живот вместо меня начал перечислять все, о чем я сейчас не желал знать. Навстречу шла девочка с бутылкой молока – на удивление тощая; и тут же вместе с удивлением все во мне встало на свои места.