Петер Фехервари – Инфернальный реквием (страница 61)

– Берегись, пастырь! – Камилла заметила пирамидку, несущуюся к его лицу.

Испарив сущность последним выстрелом, Иона отбросил перегруженный пистолет, и тот взорвался ослепительным шаром плазмы. Ничего не видя, Тайт наугад отмахнулся клинком от мчавшихся на него новорожденных кубов сожженной пирамидки. Меч разрубил первый из объектов, но второй просвистел мимо, врезался в назатыльник шлема Аокихары и детонировал в охряной вспышке, толкнув сестру вперед. В тот же миг целая стая кубов обрушилась на спину Чиноа: хотя они бессильно взрывались на керамитовом доспехе, каждый удар еще немного нарушал равновесие целестинки.

Иона потянулся к ней, но сила тяжести успела раньше и швырнула Аокихару обратно к верхней точке перевернутого купола. С точки зрения Тайта сестра кувыркалась по горизонтальной поверхности.

– Старшая целестинка! – крикнула Камилла.

Она выпрямилась и, забыв о сдержанности, принялась лихорадочно палить по врагам. Женевьева шагнула вслед за своим командиром.

– Нет, сестра! – рявкнул Иона, уверенный в тщетности таких действий. – Беги!

Чиноа меж тем перевернулась на спину, стреляя одной рукой по роящимся над ней монстрам.

– Уходите! – проревела она товарищам. – Зачистите…

Лучи Планетария добрались до женщины раньше его стражей. Фиолетовая и изумрудная полосы одновременно вонзились в целестинку. Не было ни крови, ни огня, ни скверны – в следующую секунду Чиноа Аокихара просто исчезла.

«Из-за моей чертовой ошибки!» – выругался Тайт.

Развернувшись, он помчался к ободу чаши. Женевьева следовала за ним, Камилла спереди стреляла поверх их голов, истошно выкрикивая проклятия в адрес преследователей.

– Над тобой! – гаркнул Иона.

Пока все следили за судьбой Аокихары, одна из сфер незаметно подлетела к Камилле сверху. Целестинка подняла взгляд, но объект уже метнулся вниз и обволок ей голову. Миг спустя сестра безмолвно завопила, трансформируясь в розовом нутре кошмара. Ее глаза выпучились, раздвоились и, продолжая непрерывно делиться, поплыли вокруг рта, превратившегося в жидкую спиральную воронку. Ее лицо словно засасывалось внутрь себя.

Камилла рухнула на колени. Пластины ее доспеха затряслись от неуправляемых мутаций тела.

– Плоть слаба в той же мере, что ее носитель, – выдохнул на бегу Тайт. – А носитель ее слаб в той же мере, что его грезы.

Том жадно проглотил высказывание.

Когда Иона поравнялся с Камиллой, сестра протянула к нему руку, которая никак не заканчивалась: кисть уже разорвала латную перчатку, а пальцы стремительно разветвлялись. Тайт не понимал, просит целестинка о помощи или пытается напасть, но отреагировать он в любом случае мог только одним способом.

– Прости, – сказал Иона, отрубив искаженной сестре голову вместе с радостно фыркавшей розовой сферой.

Женевьева, мчавшаяся чуть позади, окатила размахивающее руками тело струей огня.

– Мина, – произнес Тайт, хватая воздух. – Ведас.

Два имени мелькали в его сознании на каждом шагу. Вместе они словно выражали всю суть того, кем стал Иона и в кого еще мог превратиться. Как долго он искал их обладателей, а через них – самого себя?

– Дольше, чем ты думаешь, Иона Тайт, – ответил знакомый высохший голос, когда он приблизился к стене из тумана. – Входи и увидишь сам.

Преследуемый роем извращенных фантомов, что гоготали и подвывали у него за спиной, Иона прыгнул в свою последнюю бездну.

Глава тринадцатая. Истина

Истина – наш первый и последний неугасимый свет.

Говори лишь о том, что видишь и чего ищешь, ибо все иное – тьма.

I

Гром пробудил сломленную женщину, а ливень помешал ей снова уйти в забытье. Очереди капель, бьющие через расколотую крышу, были слишком настойчивыми, чтобы игнорировать их, но недостаточно докучливыми, чтобы от них захотелось укрыться, поэтому она просто лежала среди обломков и смотрела на пронизанный молниями вихрь. Несмотря на потоп, здание тлело вокруг нее, однако и пожар не вынудил ее пошевелиться. Женщина не сомневалась, что ее тело необратимо искалечено, хотя не могла вспомнить, как это произошло, и не чувствовала боли.

– Мне конец, – сказала она стихии.

– Твое покаяние завершилось, сестра Гиад, – ответила буря женским голосом, – но не твоя жизнь. – Стальной тон, не лишенный ноток доброты, показался ей мучительно знакомым. – Твое тело исцелится, и, возможно, со временем заживет душа.

– Мы проиграли? – спросила Асената, вспомнив сражение у стен альдарского оплота и хватку безликого автоматона, стиснувшего ее поперек туловища.

– Нет, вы победили, – заверила ее стихия. – Ксеносы уничтожены, однако твой орден многим пожертвовал ради триумфа. Выжившие сестры давно отбыли.

– Они оставили меня?

– На нашем попечении. – Собеседница склонилась над Гиад и оказалась вовсе не бурей, а женщиной в белых одеяниях и апостольнике. Асената не сумела определить ее возраст по тонким чертам лица. – Им не удалось бы излечить твои раны. Терний Вечный не славится своими врачевателями… в отличие от моего ордена.

– Канонисса Сангхата, – произнесла Гиад, восстановив в памяти имя женщины, а с ним – и всю эту беседу. И та, и другая принадлежали иному времени и месту – той точке бытия, в которой началась четвертая, самая лучшая жизнь Асенаты, ставшей сестрой-госпитальером Вечной Свечи. За долгим и кровожадным покаянием последовали спокойные годы, но они уже закончились.

– Вы не настоящая, – печально сказала Гиад, вспомнив наконец, где она находится. И то, как отплатила своей наставнице.

– Кто знает? – отозвалась Сангхата. – Я чувствую себя настоящей. – Она указала на подползающие языки пламени. – Что гораздо важнее – этот пожар уж точно реален настолько, что сожжет тебя заживо, если ты задержишься здесь.

– Наверное, так будет лучше.

– Вовсе нет, – сурово возразила наставница. – Твой долг еще не выполнен, сестра.

– Боюсь, уже слишком поздно. – Асената отвела глаза. – Простите меня, канонисса, за все мои грехи, но прежде всего за… вас.

– Значит, ты помнишь, сестра?

– Да, сучка показала мне все, пока бесновалась.

Гиад припомнила, как ликовала Милосердие, открывая ей это воспоминание.

Прощание с Вечной Свечой оказалось по-настоящему ядовитым: на последней трапезе перед отбытием Асенаты ее внутренняя двойняшка подмешала в вино Сангхаты смертельный нейротоксин. Невыявляемое средство медленного действия убило канониссу, замаскировавшись под дегенеративное заболевание. Милосердие совершенствовала отраву на протяжении нескольких лет, вводя ее тем или иным пациентам по собственной прихоти.

– Может, я нашла лекарство, – заметила наставница. – Или я действительно призрак.

– Так как же?

– Понятия не имею. В любом случае, Асената Гиад, я дарую тебе прощение. – Сангхата осенила ее знамением аквилы. – Мы не в ответе за грехи наших теней. А теперь вставай!

Стыд заставил Асенату попробовать. К удивлению сестры, тело повиновалось ей без возражений. Больше того, оно оказалось совершенно целым, если не считать пары синяков и порезов. Организму Гиад не пришлось расплачиваться за излишества ее двойняшки. Жаль, что с бременем на душе госпитальера дела обстояли иначе…

– Где ты, Милосердие? – спросила она, поражаясь безмолвию сестры.

– Мерзавка зализывает раны, но скоро вернется, – сообщила канонисса. – Порченый шторм придает ей сил. Больше не поддавайся ей – следующий раз станет для тебя последним.

– Она – демон?

– Только если ты даешь ей волю. – Сангхата жестко улыбнулась. – Но ты не выпустишь ее, друг мой.

– Нет, – пообещала Асената.

Осмотревшись, Гиад увидела, что стоит в разрушенном зале, среди разбитых витрин с экспонатами. От твари, пробившей крышу, не осталось и следа – что не удивило сестру, поскольку большинство созданий варпа исчезали после гибели, – однако в обломках лежали тела многих смертных.

Читая нараспев поминальную молитву, Асената раздела один из трупов и прикрыла срам: после выкрутасов Милосердия сестра очнулась нагой.

– Как мне покончить с этим богохульством? – Гиад обернулась к наставнице, но канонисса Сангхата пропала, если вообще появлялась здесь.

«Не сможешь… покончить… – промурлыкала ее двойняшка откуда-то из глубин души. – Слишком поздно… Слишком далеко…»

Возможно, она говорила правду, но это не поколебало решимость сестры. Голос Милосердия напомнил Асенате о ее сне и избавлении, ждущем в конце пути. Она поняла, куда нужно идти.

Неупокоенных мертвецов манил к себе свет, который сиял на горе в центре Кольца, и они брели туда, словно нечестивые мотыльки, летящие на колдовское пламя.

Тварям, запятнанным заразой, тот маяк казался белым огнем, блистающим сквозь все и вся. Один из вурдалаков, облаченный в черную шинель, видел его, как и прочие чудища, и вместе с ними шагал вперед, волоча металлическую ногу. Ему неистово хотелось коснуться света, однако тот всякий раз ускользал, когда нежить протягивала руку. Непорочность сияния наполнила мертвеца такой неутолимой жаждой, что вскоре та протухла и обернулась ненавистью к чистому пламени, дразнившему его несуществующей надеждой. Эта боль терзала сильнее, чем любые муки гниющего тела. Чтобы спастись от нее, требовалось затушить свет.

Поэтому чумные отродья маршировали вслед за возвышавшимся над ними хозяином. Порой бытие расступалось перед бледным исполином, открывая для его процессии тайные тропы, что неизмеримо сокращало время странствия. Мертвецы преодолевали небольшие участки в реальности, потом входили в невидимые бреши и продолжали паломничество уже с другой точки. Упырь с протезом инстинктивно чувствовал, что они идут вдоль трещин в оболочке мира, следуя по маршруту, проложенному страданиями людей, ибо разломы возникали именно в таких местах.