Петер Фехервари – Инфернальный реквием (страница 53)

Ее лампа мерцала на дальней стороне двора, возле одного из санитарных грузовиков. Номек отставал от нее всего на несколько шагов.

– Сантино! – Разведчик повернулся к нему, подняв светильник. – Шевели…

Нечто распластанное, издав пронзительный визг, метнулось с высоты и утащило Номека за собой. Выпавшая из его руки лампа еще катилась по земле, когда вопли солдата утихли за ревом бури.

– Лезьте в грузовик! – заорал Аврам, устремляясь к машине. – В тучах кто-то есть!

Он представил, как еще одна тень мчится на него, готовясь схватить и унести, как разведчика. Сантино спиной ее чуял!

Сверху донесся протяжный вой, потом ответный крик, за ним еще один.

«Сколько тут этих ублюдков?» – думал Аврам, бешено выписывая зигзаги.

Фары грузовика вспыхнули, превратив машину в маяк посреди круговерти сумрака. Соланис махала бойцу из открытой дверцы. Ощутив, что дождь на мгновение ослаб, Сантино прыгнул вбок; в ту же секунду что-то рассекло воздух над ним и полоснуло его по спине. Отшвырнув лампу, Аврам ловко поднялся на ноги и заскочил в грузовик, едва не налетев на госпитальера.

– Где ваш товарищ? – спросила Соланис, отшатываясь.

– Погиб! – Сантино с лязгом захлопнул дверцу. – Поехали!

– Но…

Нечто продрало когтями крышу грузовика, оставив в металле длинную борозду.

– Ради Трона, сестра, – поехали!

Ичукву и его бойцы проделали остаток пути до палаты абордажников без происшествий, что весьма их обрадовало, поскольку сражаться они уже не могли. Лемарш дрожал и потел под шинелью. Перед ним мельтешили какие-то пятна – комиссару казалось, что в глаза ему забрались черви.

Может, так оно и было.

«Уже немного осталось, Ичукву, – говорил он себе. – Вручи парням оружие, потом вручи себя правосудию Императора. Нет никакого бесчестия в том, чтобы лишить врага еще одного раба».

Трое имперцев не встретили никого из патрульного отделения капрала Варни, но, добравшись до зала, примыкающего к палате с их сослуживцами, увидели, что за открытыми дверями и баррикадой стоят в ряд несколько человек. Хотя они держались спиной к свету, по телосложению комиссар узнал в них абордажников… и все же помедлил, решив присмотреться как следует. Солдаты держались чересчур тихо и слишком неподвижно.

Вскинув руку, Лемарш велел спутникам остановиться, и вся команда затаилась в тени. Правда, Гёрка хрипел так, что ни о какой скрытности речи не шло.

– Что-то не так, – прошептал Ичукву.

– Вижу, – согласился Зеврай, тихо подобравшись к нему.

– Если наши товарищи пали… мы освободим их всех.

«Ну, или скольких сможем», – мысленно добавил комиссар.

– Зажигательные! – приказал он, похлопав по гранате у себя в кармане.

Чингиз буркнул в ответ, но Гёрка промолчал. От Больдизара вообще уже не исходили никакие звуки. Его измученное дыхание стихло.

– Гёрка? – обернулся к нему Лемарш.

Огромный боец стоял прямо, как жердь. Изо рта у него текла кровь, а глаза превратились в выбеленные шарики.

Ичукву поднял пистолет, сознавая, что уже поздно. Кулак Больдизара, подобно кувалде ударив в лицо комиссара, сломал ему нос и отбросил на несколько шагов. Зал завертелся вокруг Лемарша, перед его глазами протянулись полоски темноты.

– Еще… рано, – выдавил Ичукву. – Черт… еще рано!

Поднявшись на ноги, он увидел, что Зеврай и Гёрка сцепились и, покачиваясь, борются. В помещение меж тем входили шаркающие твари, отрезая пути к отходу от палаты. Среди них комиссар заметил Варни: тот ковылял к бывшим товарищам, мотая головой на сломанной шее.

– За… Трон, – просипел Лемарш и нажал на спуск.

Отдача вырвала болт-пистолет из онемевших пальцев, но снаряд попал Больдизару точно в висок. Взрывом неживому гвардейцу снесло большую часть черепа – остались только лязгающие челюсти. Чингиз оттолкнул труп, однако другие вурдалаки уже окружили его так плотно, что солдат никак не вырвался бы.

– Оберай Искупленный! – выкрикнул Зеврай девиз своего народа.

С благоговейным выражением лица он засунул ствол лазпистолета себе в рот и выпустил очередь лучей.

Как только неупокоенные мертвецы повернулись к Лемаршу, комиссар захромал к палате и перевалился через баррикаду. Упал он скверно, едва не потеряв сознание, но заставил себя очнуться, поскольку твердо решил выяснить судьбу своих бойцов. Харкая кровью, Ичукву поднялся на колени и вскинул глаза.

– Нет… – печально выдохнул он, не сумев подобрать лучшего слова.

Абордажники выстроились по стойке «смирно» вдоль прохода между кроватей, глядя белыми шариками в пустоту. За ними держался бледный великан, почти обнаженный и гораздо более высокий, чем его рабы, – очевидно, жертвы подчинялись именно ему. Хотя глаза существа скрывала повязка, Лемарш ощутил на себе его бесчувственный взор. Рядом с великаном стоял на коленях лейтенант Райсс, еще живой, но с посеревшим, лишенным выражения лицом.

– Комиссар. Мы ждали твоего возвращения.

– Фейзт… – устало произнес Ичукву.

Он понял, что в исполина преобразился именно сержант, как только услышал голос создания. Возможно, догадке способствовало то, что подобный исход не слишком удивил комиссара. Толанд Фейзт всегда был опухолью на душе роты – взращивал в ней семя разложения, даже если сам того не осознавал.

– Простите меня, – прошептал Лемарш, не совсем понимая, к кому обращается. Вероятно, к собравшимся здесь потерянным душам, ибо их погубило его бездействие, но, возможно, и к Толанду, который мог бы умереть героем, если бы комиссар не оставил его судьбу на волю случая.

Собрав последние силы, Ичукву поднялся и заковылял к еретику. Мертвецы игнорировали Лемарша: несомненно, их хозяин не видел в нем опасности.

«А я опасен?» – смутно подумал комиссар. Да, в этом он не сомневался, вот только забыл почему. Что-то там… насчет того… что он мог сделать.

«Огонь, – пришло ему в голову. – Я могу зажечь огонь».

– Они… любили тебя, – пробормотал он, подойдя к восставшему из мертвых.

– А я люблю их, – объявило создание, когда-то бывшее Толандом Фейзтом. – Смерть – это начало, Ичукву Лемарш.

– Огонь, – сказал комиссар вслух, стараясь вспомнить…

Его челюсти с влажным щелчком застыли в открытом положении. Мир перед глазами помутнел и пошел зелеными пятнышками, нетронутым осталось только светоносное существо перед Ичукву.

– А-а-аонь, – горлом простонал Лемарш.

– Огонь – не наш путь, брат, – пожурил его полубог.

Подняв обе руки, он снял повязку. Глазницы под ней срослись в единое углубление, плотно набитое миниатюрными зелеными кристаллами. Шумно загудев, они всем роем вылетели из гнезда и свились в темное облако.

– Мы выживем! – прожужжала тысяча кошмаров, сплетенных воедино.

«Не кристаллы, – понял Лемарш, когда мухи окутали его. – Глаза. Тысячи крошечных фасеточных глаз».

Глава одиннадцатая. Блаженство!

I

Вот вам Милосердие!

Мне не нужны перо и пергамент, чтобы оставить след в мире, да и терпения для пустого трепа у меня нет. Самые живые истории наполнены делами, а не напыщенными словами! Если свидетели твоих потуг чешут затылок и читать им уже недосуг, если они только дивятся, что-почему-и-когда-а-зачем, ты уже доигрался, – они ведь народ капризный и бесчинный, звездочки твои затушат с довольной миной. Так что хватит слов, я вам говорю! Молчите и смотрите, как я всех перебью!

Милосердие убивает! Полосует, колет и режет ногтями, что стали клинками, потом отталкивается ногами со ступнями-пиками и отскакивает, пока враги не приблизились и не собрались в таком числе, что не увернуться. Их много – о, как же их много! – но даже бесчисленная орда ничтожеств остается ничем.

В схватке с освобожденным духом Милосердия безликие проклятые из схолы напоминали отказывающих заводных кукол. Их дерганая походка и медленные удары заслуживали только жалости, и все же сестре нравилось играть с ними, пусть и получались те игры краткими и кровавыми. Столько глупцов на выбор, столько способов смутить их, побить и расплести в ничто!

Ее подгоняло не безвкусное упоение резней, ибо Милосердие не была дикаркой, а бойня – безвкусное блюдо, если подавать его не голодным до смертей едокам. Нет, она наслаждалась искусством, скрытым в жестокости, – неудержимым, словно лесной пожар, танцем возвышенных чувств и падающих тел. Наслаждалась, втаптывая их чаяния и страсти в забвение, пока ее надежды и желания взмывали ввысь, свободные от груза сомнений.

Никогда прежде Милосердие не была собой в такой мере! Хотя она набирала силу в кровавые годы ложного искупления своей сестры, когда ей позволяли нести смерть с условием, что она будет вопить: «Трон и Терний!», а после боя смирно уходить в уголок, ее фантазии и истинная форма сидели в клетке на цепи. Но здесь ее плоть, омытая спятившими огнями схолы и напоенная энергией бури, наконец заплясала в ритме ее духа. Милосердие, с полночно-черной кожей и игольчато-острыми пальцами, стала дивным чудищем из кошмаров своей двойняшки.

– Гляди, как я живу, сестра! – возопила она.

Весело кувыркаясь вокруг своих жертв, Милосердие уклонялась от широких взмахов их рук, ныряла между длинных кривых ног и рассекала по пути сухожилия, а в конце короткой дороги платила за проезд метким пинком. Получив сполна, очередная недотепистая неуклюжая нежить валилась с хрустнувшим хребтом или треснувшим тазом.

Иногда Милосердие кружилась в пируэтах быстрее вихря, и ее длинные пальчики-клинки сливались в размытое пятно, которое краснело от ошметков и обрывков олухов, оказавшихся в ореоле гибельного вращения. Порой она подскакивала над землей и, падая сомкнутыми ногами вперед, вертелась винтом, вонзаясь в толпу подобно смертоносному буру.