Ружалка…
Воспоминание, переполненное яростью и резким запахом рыбы. Перед мысленным взором Тайта промелькнули разбросанные тела, истерзанные и промерзшие, но почему-то все равно воняющие кровью. Нет, об этом Иона думать не хотел, тем более здесь, однако тот случай стал для него уроком. Разумно ли сейчас остаться в стороне?
– Старшая целестинка, я предупреждала тебя, что он всего лишь писец, – с пренебрежением сказала Камилла.
Она стояла на пороге, явно не желая пачкать сабатоны в крови.
– Это так, брат Тайт? – Аокихара пристально посмотрела на него.
«Она уже знает, – решил Иона. – Не всю истину обо мне, но ее очертания, и поэтому раскусит откровенную ложь».
– Здесь совершено ритуальное осквернение, – заявил он. – Кровопролитие было лишь орудием, с помощью которого еретики нанесли настоящую рану – рану на теле самого мира.
– Согласна. Часовню можно освятить заново?
– Порез слишком глубок: даже если зашить его, рана загноится. Нет ничего более нечестивого, чем порченая святость. Вот почему Архивраг особо ценит такие победы. – Тайт осенил себя знамением аквилы. – Алтарный камень необходимо разбить, а все помещение очистить огнем. Вместе с телами.
– Но ведь часовня – душа корабля! – возразила Камилла.
– Тогда советую вам затопить судно, после того как мы доберемся до Кольца, – сурово проговорил Иона, не сводя глаз со старшей целестинки. Только она здесь заслуживала внимания. – А еще лучше – сжечь его. Поступив иначе, вы навлечете на себя беду.
– Я снова согласна, пастырь, – сказала Чиноа. – Так и сделаем.
«Она не раздумывала, – заметил Тайт. – Значит, уже приняла решение и захотела проверить меня».
– Извини, старшая целестинка, – начала Асената, подойдя к ним, – но я не сумела привести монаха в чувство. Он ушел к Свету Бога-Императора.
– Досадная новость, – отозвалась Аокихара, обратив испытующий взгляд на госпитальера. – Не сомневаюсь, сестра, ты старалась как могла.
– Мне знаком этот нож. – Гиад указала на кинжал, торчащий из алтаря. – Клинок абордажников.
– Сообщалось, что из твоего нечестивого стада кто-то пропал, – вмешалась Камилла. – Похоже, отрекшаяся, ты привела в Свечной Мир еретика.
– Или кто-то украл нож? – предположил Иона. Нагнувшись над престолом, он изучил оружие. – На рукояти есть инициалы – «К. Г.». Они вам что-нибудь говорят, сестра Асената?
Когда женщина ничего не ответила, Тайт поднял голову и увидел, что она побледнела.
– Госпитальер, ты знаешь, что это за имя? – обратилась к ней Чиноа.
– Конрад Глике, – тихо вымолвила Гиад. – Так звали умершего.
Глава третья. Мужество
I
Свидетельство Асенаты Гиад – заявление третье
Случилось многое, а времени у меня мало, поэтому писать отчеты буду кратко, однако не осмелюсь прерывать исполнение долга, иначе затем мне не хватит духу продолжить. Изобличить саму себя – безрадостное поручение, но изобличать целый мир и его чудеса, которые оставили отпечаток на твоей душе, – в тысячу раз хуже. Я с радостью отдала бы жизнь на службе Императору, но что, если эта служба потребует от меня убить планету и ее обитателей? Что, если мои показания обернутся для Свечного Мира приказом об Экстерминатусе?
Ну, пусть мелкие тираны придут и попытают счастья!
Тьма здесь зловреднее и гораздо сильнее, чем я опасалась. Душу моего судна подвергли чудовищному осквернению – такому, что рождается из расчетливой ереси, а не из слепого безрассудства. Кто-то или что-то (а вероятнее всего, некто, порабощенный чем-то нечестивым) действует на этой планете, активно расплетая узы, что скрепляют здравый ум и непорочность ее жителей. Мне неведомы ни цели врага, ни то, как широко распространилась скверна, но я верю, что еще не поздно предотвратить надвигающуюся катастрофу: очевидно, именно поэтому меня призвали вернуться сюда. Несомненно, такая роль отведена мне в Его замысле!
Так я начинаю мою настоящую исповедь, ибо я – рабыня со съежившейся душой! к возвращению в родные пенаты меня на самом деле побудила не сентиментальность, а сон. Впервые он пришел ко мне чуть больше года назад и с тех пор уже не покидал. Хотя я не могу точно определить, что послужило толчком к моим видениям, у меня ни разу не возникало сомнений в их важности, ибо они наполнены кристальной ясностью бытия, какой не отыскать наяву. Грезы и бодрствование для меня словно поменялись местами.
Вещий сон всегда принимает одну и ту же лаконичную форму. В нем я иду по раскручивающейся спиральной дороге из уплотнившейся тьмы, поднимаясь сквозь абсолютное белое ничто, где нет ни зримых образов, ни звуков. Босыми ступнями я ощущаю, что поверхность похожа на отполированное стекло: она холодная как лед и скользкая, что вынуждает меня шагать с осторожностью. Воздух настолько неподвижен, что его словно бы и нет, однако дышится там без затруднений.
Я бесконечно долго преодолеваю эту дорогу и не вижу ей конца, но не могу – не имею права – остановиться даже на секунду, поскольку я не одна в той пустоте.
Нечто следует за мной с самого начала никогда не начинавшегося пути, ступая шаг в шаг, но стремясь приблизиться. Оно преисполнено невообразимого голода, и, что страшит меня, расстояние между нами в видении не остается неизменным – в отличие от всего остального. Как тщательно я ни старалась сосредоточиться, мое восприятие притупляется в той бездне забвения, и дорога уходит из-под ног; и всякий раз, когда я оступаюсь, моя алчущая тень сокращает разрыв. Хотя в каждом сне я спотыкаюсь лишь раз или два, ошибки накапливаются, их груз растет, и ночь за ночью преследователь подбирается все ближе.
Поймаю, коль могу, поймай ты, да не сможешь!
О природе настигающей меня сущности мне известно лишь одно: она полна злобы. Оглядываясь, я неизменно вижу только пустую дорогу, но знаю, что это не так, поскольку ощущаю голод ловца, как губительные лучи, впивающиеся мне в спину. Чудовище реально, оно идет за мной, и если схватит меня, то я потеряю нечто большее, чем жизнь, – ведь охотнику нужны не безыскусные плоть и кровь.
Из тел выходят мелкие марионетки! Только ломаются уж очень легко…
Среди наползающего забвения сверкает лишь одна надежда – далекий свет впереди. Как и в случае с преследователем, я скорее ощущаю, нежели вижу его, ибо сияние это невидимо, но непреложно. Два фантома воплощают собой переплетение противоположных уделов, избавления и проклятия, борющихся за мою бессмертную душу. И этот трофей откроет им дверь к чему-то намного более важному.
И кто же ты тогда, дорогая сестра? Ключ или замок?
Я понимаю, что должна прийти к свету раньше, чем моя тень настигнет меня, однако ни проворство, ни выносливость не помогают мне приблизиться к благословенному маяку, поскольку разделяет нас не физическое расстояние. Как и в обряде Переправы, дорога к искуплению лежит внутри человека, там, где скрыты все истинные откровения. И в глубине души я сознаю, что сияние вдали – сакральное пламя на вершине Перигелия, а значит, избавление ждет меня в Свечном Мире.
– Так было всегда, – прошептала Асената, – но гордыня мешала мне увидеть это.
Она закрыла дневник, вновь справившись с порывом вернуться к написанному. Путь вел ее вперед. Как и во сне, сестре надлежало двигаться к цели, пока она не получит ответ. Пока же ее место было среди больных подопечных в лазарете.
К некоторому удивлению Асенаты, старшая целестинка Чиноа позволила ей беспрепятственно заниматься своими делами. В отличие от горделивой Камиллы, командующая отделением относилась к Гиад вежливо, пусть и не совсем уважительно.
– Уважение нужно заслужить! – пожурила себя госпитальер. – Я не должна разочаровать ее.
После кошмарной сцены в часовне Асенате совсем не хотелось оставаться у себя в каюте, и вернулась она сюда не только из-за дневника. Встав со стула, Гиад подошла к дорожному сундуку у своей койки, покрутила кольца кодового замка и после щелчка подняла тяжелую крышку. Порывшись среди аккуратно сложенных предметов облачения, она нашла позолоченный металлический футляр и дрожащими руками вытащила его.
– У меня нет выбора, – сказала себе Асената.
В футляре, на подкладке из красного бархата лежали болт-пистолет и один магазин к нему. Оружие с элегантными обводами украшала серебряная филигрань – тернии, обвивавшиеся вокруг ствола, словно живые. В сплетении мерцали капельки крови и крошечные розы из толченых рубинов.
Ничто не напоминало Гиад о ее второй жизни, кроме шрамов и этой ручной пушки.
– Ее имя – Тристэсс, – нежно произносит отче Избавитель, – что означает «скорбь», ибо именно это чувство она несет тем, кто отвергает волю Бога-Императора. Перед тобой – реликвия Терния Вечного, подаренная мне нашей грозной сестрой, канониссой-истязателем. – Исповедник печально улыбается. – Но я не воин, поэтому передаю оружие тебе, мой Бдящий Паладин.
Они находятся в покоях священника на флагмане крестового похода. В любом ином случае немыслимо было бы, чтобы Асената осталась наедине с мужчиной. Каюта обставлена скромно, как келья простого монаха, ибо отче Избавитель уверен, что уют ведет к слишком тесной привязанности между душой и ее тленной оболочкой.
– Довольна ли ты? – торжественно спрашивает пастырь.
– Оно… она прекрасна, – отвечает Гиад с благоговением в голосе, рассматривая изысканное оружие.
