Пэт Кэдиган – Легенды о призраках (страница 40)

Ты стоишь в очереди, чтобы прокатиться на «Осьминоге», и видишь возле лотка со сладостями парня и девушку. На ней майка и светло-голубые шорты, и у нее длинные гладкие волосы, струящиеся вниз по спине. Она заложила за пояс большой палец, а сгибом локтя придерживает плюшевую обезьянку – видимо, выигранную в каком-нибудь призовом аттракционе. У парня густые кудрявые волосы, и он обнимает, по-хозяйски поглаживает ее. Ты хрустишь воздушной кукурузой. Ты не понимаешь их и вдруг осознаешь, что и не хочешь их понимать. Отец куда-то отлучился, и с тобой сейчас только мать. Она понимает их. У нее на лице грусть и боль.

Солнце палит по-прежнему, но ты начинаешь мерзнуть. Очередь движется, и тебе уже скоро садиться на «Осьминога», но ты чувствуешь, что скоро небо затянется облаками, ты чувствуешь, что скоро пойдет дождь, скоро станет холодно. Твои родители будут скандалить и драться, скандалить и драться. Начнется учеба, и у тебя будут новый учитель в классной комнате с натертыми полами и новая одежда, а затем колледж, и ты окажешься далеко-далеко отсюда, оттуда, где старые мудрые здания поддерживают порядок времен. Ты станешь девушкой с прямыми блестящими волосами, у тебя появится кудрявый парень в обрезанных по колено джинсах. Вы займете место своих родителей. Тебе исполнится тридцать девять лет, ты станешь женщиной и матерью, и все будет бессмысленно и не очень больно. Ты видишь все это в течение одного долгого ужасного мгновения, ты видишь, что все это будет повторяться и повторяться без конца.

Ты катаешься на «Осьминоге» с матерью. А затем ты убегаешь.

Ты находишь безлюдное место, замусоренный угол между электрическими аттракционными автомобилями, неподалеку от уборных. Ты забиваешься туда, садишься, обхватываешь колени руками. Прижимаешься лбом к коленям и закрываешь глаза.

Ты представляешь себе призрака, пустую оболочку, которую можно бить и мять, уступчивую, как твоя мать, когда перед ней маячат огромные кулаки твоего отца, податливую, как та девушка с длинными гладкими волосами, когда кудрявый парень нависает над ней, словно туча, закрывающая солнце. Ты притворяешься, что это существо есть на самом деле. Ты приказываешь ему занять твое место, там, в мире других людей. Ты шепчешь: «И не смей сюда возвращаться». Ты думаешь, что это как игра, как прятки. Ты спрячешься от времени и страха, от предательства и горя. Она, эта другая девочка, вместо тебя поедет в машине твоих родителей, вместо тебя будет жить в их доме. Она будет спокойно жить такой жизнью, потому что в ней нечему страдать, она не будет чувствовать страха, потому что она не чувствует вообще ничего. Легкая и неосязаемая, как туман, как воздух, пойманный покрывалом. А ты останешься в Оукс-парке. Днем, в самые жаркие часы, ты будешь спать, а вечерами, когда зажигаются фонари, старые дома будут шепотом рассказывать тебе о том, что они видели за свою долгую жизнь. Ты будешь дружить с ними, и они будут заботиться о тебе вечно.

Тебе тридцать девять лет, ты женщина и мать.

Ты просыпаешься утром после череды беспокойных снов, тягостных, бегущих по кругу снов, полных криков и тусклого света и запаха жженого сахара, и опять скандалишь с мужем. Ты говоришь ему, что он испортил тебе жизнь. Ты говоришь, что очень жалеешь, что вышла за него замуж. Говоришь, что никогда не любила его. Говоришь, что ненавидишь его, и, говоря это, сама чувствуешь – это чувство подобно тошноте, – что это правда. Вы долго орете друг на друга, и оба опаздываете на работу, а дочь опаздывает в школу.

Ты отвозишь ее. Она, съежившись, сидит на заднем сиденье, и ты скорее ощущаешь, чем видишь, ее тревогу. Ты ее хорошо понимаешь. Ты помнишь его, это чувство, когда все разваливается, когда мир вокруг рушится. Это странное и незнакомое воспоминание. Оно как будто принадлежит кому-то другому, кому-то, похожему на тебя.

Ты не едешь на работу. Ты возвращаешься домой и сидишь в гостиной на диване, а зной, словно кипяток, льется на дом сверху и лезет в открытые окна. Ты задергиваешь занавески, преграждая ему путь, включаешь все вентиляторы, но все равно ужасно жарко. Задремываешь, и тебе снятся здания с облезшей краской, с забитыми окнами и дверями. Ты думала, они таят свои тайны, ты думала, они мудрые. Но в них ничего нет. Ты просыпаешься от собственного крика.

Вечером ты едешь в Оукс-парк.

Воздух покоен, чист и пронизан светом. На закате ты сворачиваешь с Селлвудского моста, и солнце бьет в глаза с такой силой, что они начинают болеть. Ты едешь по дороге, ведущей в парк, и в золотом воздухе блестит тополиный пух. С реки Уилламетт налетает ветер и треплет выцветшие нейлоновые флажки. Фонари в парке, скорее всего, уже зажжены, но ты их пока не видишь.

Все здесь изменилось. Большая потрескавшаяся асфальтовая плешь, где раньше была картовая трасса, превратилась в большую, гладкую автомобильную стоянку. Болото теперь стало лугом, расчерченным многочисленными тропинками и площадками для пикника. Все стало как будто меньше. Многие из тех аттракционов, которые были здесь раньше, исчезли – даже поднимающая скоростная карусель со злыми клоунскими лицами. Тебе она никогда не нравилась, потому что она пахла соляркой и после нее кружилась голова и тошнило. Вместо старых горок из дерева и металла стоит что-то пластиковое, разноцветное, с многочисленными петлями. Ты проходишь мимо бывшего «Рудника с привидениями» и вспоминаешь, что очень боялась туда заходить. Теперь этот аттракцион называется «Путешествие Льюиса и Кларка», и вместо скелетов на тебя выпрыгивают бобры. Кругом одни второсортные, заимствованные развлечения с дешевыми рисунками и избытком супергероев. Из колонок выплескивается альтернативный рок.

Не осталось ни одного старого, заколоченного здания. Их сровняли с землей, и теперь на их месте большая площадка для пикников и футбольное поле.

Ты подходишь к лотку и покупаешь воздушную кукурузу. Она произведена в Китае, продается в герметичном пакетике из фольги и совершенно безвкусная. Ты садишься на старую зеленую деревянную скамью и дожидаешься темноты. Ты замечаешь ее раньше, чем она тебя. На ней шорты «Хаггар» и футболка «Гаранималз» из «Сирз сёплас». В руке у нее сладкая вата на палочке. Она беспрестанно оглядывается по сторонам, пробираясь через толпу с беспокойной целеустремленностью потерявшегося ребенка. Лоб озабоченно нахмурен. Затем она видит тебя, и ее лицо озаряется радостью и облегчением. Тебя, словно горячая вода из ведра, окатывают чувства. Гнев. Обида. Горечь. Жалость. Она бежит к тебе, хватается за тебя грязными ручонками. Прижимается чумазым лицом к твоему животу и плачет, ее храбрая бдительность растворяется в прерывистых всхлипах. Она рыдает, потерявшийся и нашедшийся ребенок, и ты, пытаясь ее успокоить, гладишь ее по лопаткам. Она цепляется за тебя изо всех сил. Проходящие люди видят это и сочувственно цокают и качают головами. Ты наслаждаешься моментом. Не торопишь его. Думаешь о дочери и вспоминаешь миллион выражений ее лица, которые ты никогда не могла расшифровать. Теперь ты понимаешь их все. Вспоминаешь всю ту сотню раз, когда ты ненавидела мужа, жизнь, работу… даже своего собственного ребенка.

«Я хочу домой, – всхлипывает она прямо тебе в рубашку. – Я хочу домой».

И ты хочешь забрать ее домой. Ты посадишь ее на заднее сиденье, и она уснет, измотанная многолетними испытаниями. Ты повезешь ее домой, и к тому времени, когда ты туда доберешься, она исчезнет, растает в твоей машине, сплавится с тобой в единое целое. Ты снова станешь целой. Оукс-парк потеряет одного призрака, а ты – приобретешь.

А затем случится скандал и драка, и еще скандал и драка, и еще, и ты снова увидишь бесконечную череду дней, лежащую перед тобой, и увидишь, как смотрит на тебя дочь, и поймешь, что написано у нее на лице, – отвращение, жалость и стыд. И, возможно, ты ударишь ее, обидишь так сильно, что она сотворит собственного призрака, и все это кошмарное колесо повернется еще раз, эта выворачивающая наизнанку петля снова замкнется.

Ты не можешь забрать ее домой.

От ужаса перед тем, что ты сейчас собираешься сделать, у тебя болят все мышцы. Ты не должна об этом думать. Просто сделай и все. Как там тебе всегда говорили? Глаза боятся – руки делают. Ты берешь ее за руку, и вы уходите. Она успокоилась, довольна, что ее уводят. На щеках сохнут последние слезы, но из носа еще течет. Вы идете к старой автомобильной стоянке в дальнем углу парка. Но на самом деле ты ищешь то место позади электромобилей, позади уборных. Оно такое же, как двадцать семь лет назад. Здесь валяется тот же мусор. Даже тополиный пух тот же.

Ты садишься на землю и берешь ее на руки, баюкаешь несколько минут, прижимаешь к груди, говоришь ей, какая она храбрая. Она, захлебываясь, тараторит – фразы как сломанные веточки: она не хотела; это была просто игра; она не хотела потеряться; она боялась; она долго искала тебя.

Ты шепчешь «Ш-ш-ш, ш-ш-ш» ей в ухо, а в это время твои пальцы находят рукоять кухонного ножа, который ты прихватила с собой из дома.

Ты внезапно и сильно чиркаешь ножом по ее гладкому коричневому горлу. Из него бьет фонтан, но это не кровь. Из нее вытекает время – миллион золотых закатов и белых, освещенных фонарями ночей; из нее вытекает страх – черная вселенская тень, тягучая, как патока; из нее вытекает страдание. Она бьется у тебя в руках, вздыхает, как смертельно раненный зверек. Она уменьшается, тает. Скоро от нее не остается ничего, кроме запачканной старой одежды из «Сирз сёплас». Ты заталкиваешь эти тряпки в какую-то щель.