Пэт Кэдиган – Альтернативная история (страница 29)
— Веру? — Смех Хисдая прозвучал глухо и хрипло. Он продолжал смотреть вверх, на ясное небо Гранады. — Что теперь толку в вере? Я растратил наше богатство на то, чтобы помочь исполнить задуманное вероотступнику! Нам нужны солдаты, Дауд.
— К слову сказать, я слышал, что католические короли называют сию битву за Гранаду новым Крестовым походом.
— Не много же ты знаешь о Крестовых походах, сын мой. Если бы Гранада была нищей деревушкой из глиняных лачуг, католикам не было бы дела до нашей веры, молись мы хоть птицам летучим, хоть гадам ползучим. Но мы богаты, и это значит…
— Отец, — предупредил Дауд. — Отец, я бы тебе не советовал смеяться над гадами и птицами.
— Я и не думаю смеяться. Кто я такой, чтобы высмеивать божьи творения? — Хисдай тяжело оперся об оконный откос. — Я всего лишь несчастный, который имел неосторожность поверить в мечты. А мечты зыбки. Единственное, в чем можно быть уверенным, — это смерть.
Затем Хисдай ибн Эзра отвернулся от окна и в этот самый миг узрел картину, которая не оставила сомнений в том, что безумие тоже очень вероятная штука.
— Боже милостивый! — пробормотал он и попятился назад, отчего чуть было не вывалился из окна.
Дауд подскочил к Хисдаю и схватил его за руку:
— Осторожнее, отец мой. Невежливо так внезапно сбегать от верящих в тебя людей.
— Верящих? — дрожащим голосом промолвил Хисдай.
— Ну да, так он утверждает. Несмотря на то что формально он — жрец Уицилопочтли, он поведал мне, что его сердце… — Дауд почему-то с трудом сглотнул, — его сердце принадлежит Кецалькоатлю, Пернатому Змею… Гм… Ты не против, если он прикоснется к твоей бороде? Это для него было бы огромной честью, и он поклялся нам…
У Хисдая закружилась голова от той тарабарщины, что нес Дауд. Он внезапно оказался нос к носу с человеком, не похожим ни на одного из тех, кого ему когда-либо приходилось встречать, даже во времена его самых невероятных странствий по торговым делам. Прямые черные волосы, кожа цвета темной бронзы, отмеченная татуировками и шрамами, широкий нос, изукрашенный серьгами из золота и нефрита, — это невесть откуда возникшее создание разглядывало его с выражением, недосягаемым для понимания.
— Он хочет… прикоснуться к моей бороде? — Взгляд Хисдая был прикован к невероятному гостю.
И усыпанные драгоценными камнями золоченые сандалии на ногах странного существа, и изысканная пелерина из перьев на его плечах, и венчающий все это пышно оперенный головной убор красноречиво давали понять: даже Махмуд не принял бы этого посетителя, равно как и двух его величественных собратьев, за кастильца.
Как будто в подтверждение этих мыслей Махмуд избрал именно сей момент, чтобы появиться с угощением — блюдом, которое отдавало дань как экономности повара, так и его изобретательности. «Не забыть сказать я-сиди Хисдаю, что мясо только для кастильца, а то повар мне голову оторвет. Господин питает —
Обоснованное с точки зрения бережливости предупреждение вдруг вылетело из головы Махмуда, как только он поднял глаза от своей ноши и увидел новоприбывших гостей своего господина. Один облачен в нечто, напоминавшее шкуру леопарда, чья клыкастая голова служила шлемом, а другой закован в украшенные перьями доспехи и на голове красовался огромный орлиный клюв, отбрасывавший тень на жгучие глаза. Оба были до зубов вооружены диковинными, но оттого ничуть не менее смертоносными на вид орудиями. Махмуд завопил, уронил кус-кус с собачатиной и бросился наутек. Воин в орлином шлеме метнул нечто похожее на примитивный топорик, пригвоздив рукав беглеца к дверному косяку. Прежде чем слуга, извиваясь, смог высвободиться, два чудных воина его удержали и бросили к ногам Хисдая, словно предоставляя старику решить дальнейшую судьбу Махмуда.
— О мой отец, — начал вкрадчивую речь Дауд, — не окажешь ли ты честь поприветствовать возлюбленного племянника Великого хана Ауицотля — Владыку Монтесуму?
Без единого слова или намека на свои намерения трое бронзовокожих чужаков рухнули на ковер рядом с Махмудом в позах, выражавших смиреннейшее подчинение. Хисдай, открывая и закрывая рот, облизывая пересохшие губы и покусывая концы своих белоснежных усов — словом, предпринимая все возможные попытки заговорить, — не мог, однако, вымолвить ни единого слова. Он выглядел так, будто не знал — протестовать, чтобы эти люди у его ног поднялись с колен, требовать объяснения происходящего или посулить увеличение жалованья потерпевшему надругательство Махмуду. Либо просто ринуться к окну, спрыгнуть вниз, на груду подушек за навесом, и сбежать. Конечно, имелся шанс угодить мимо навеса, но в тот момент это казалось не такой уж плохой альтернативой нахлынувшему на него помешательству. Собрав последние остатки мыслей, он вопросительно посмотрел в лицо сына и в конце концов сумел выдавить из себя хриплое, но красноречивое:
— Ну?..
— Ах да, я совсем забыл сообщить тебе, о мой отец: есть еще одно незначительное обстоятельство насчет моего нового друга, — молвил Дауд, изображая простака. Он снова полез в свой кошель и вытащил оттуда свернутый пергамент, на котором тщательнейшим образом было перерисовано изображение почтенного светлокожего белобородого старца, чьим явно излюбленным средством передвижения служил плот, свитый из живых змей. — Я сам это перерисовал из одной из священнейших рукописей Владыки Ауицотля, — сказал он Хисдаю. — Это Кецалькоатль, Пернатый Змей, — бог, который отбыл на Восток, но чье возвращение было предвещено. Предвещено особо. Я бы даже сказал, обещано. Это должно было произойти через несколько лет. Но, как я сказал Владыке Монтесуме, разве мы вправе противиться, если богу угодно появиться чуть раньше? — Давая отцу подсказку, он повернул страницу так, чтобы свет падал на нее с наиболее выгодной стороны. — Ты видишь сходство?
Как отреагировал Хисдай на нежданное-негаданное провозглашение его богом, так никто и не узнал, ибо протяжный и леденящий душу вой, донесшийся откуда-то из-за городских стен, сотряс воздух и отвлек внимание всех и каждого. Этот вопль был великолепен в своем ужасном совершенстве. Из всех, кто его услышал, даже последний невежда не смог бы спутать этот звук, от которого побежали мурашки по коже, с криком муэдзина, разве что муэдзину вдруг приспичило медленно свариться живьем в котле, на радость отмщенным омарам.
Жуткий возглас заставил проявиться первобытные инстинкты в каждом из находившихся в комнате. Махмуд решил подобру-поздорову уволиться и дал деру. Хисдай схватил в объятия своего взрослого сына, желая его защитить, словно малого ребенка. Монтесума и его свита спокойно подняли голову и улыбнулись, будто ностальгируя, — так, как улыбнулись бы представители какого-нибудь другого народа при звуках родной и милой с детства колыбельной песни.
— О, замечательно! — молвил Дауд, являя собой образец уравновешенности.
Он высвободился из отцовских объятий, достал из-за пазухи в несколько раз сложенный документ и обломок угольного карандаша. В этот момент кровь многочисленных поколений торговых королей, обладавших стальными нервами, текла в его венах холодно, как никогда. Он сверился с пергаментом, поставил в нем отметку и сообщил всем, кого это касалось:
— Вот остальной груз и прибыл.
На поле битвы на подступах к Гранаде войска католических королей уже об этом знали.
Вопреки протестам Хисдая, утверждавшего, что на поле битвы ему не место, сын Дауд и его вновь обретенные верноподданные принялись настаивать на том, чтобы он отправился вместе с ними к городским воротам посмотреть на происходящее. Потрясение не слишком повлияло на прирожденное упрямство Хисдая, и он, в знак категорического отказа, все-таки совершил давно задуманный прыжок из окна.
Но это ему не помогло. Внизу, в патио, тоже собралась группа катайцев в шлемах из орлиных перьев, с ними был толмач Моше ибн Ахия. Они просто дождались, пока старик не перестанет подскакивать на подушках, а затем — и тут ибн Ахия не преминул внести свою лепту — провозгласили Хисдая Владыкой Кецалькоатлем, Всемогущим Правителем, Спасителем-Чье-Появление-Было-Предсказано-На-Несколько-Лет-Позже-Но-Кому-Какое-Дело — и утащили его с собой, чтобы он мог увидеть своими глазами, с каким рвением служил ему преданный народ.
Таким образом, Хисдай ибн Эзра стал свидетелем окончания осады Гранады и неумолимого конца всех грез католических королей о завершении Реконкисты. Вышло так, что Реконкиста прикончила их самих. Стоя на зубчатой городской стене, Хисдай созерцал, с какой легкостью, ошеломляющим рвением и свирепостью несметные силы катайцев преодолевали сопротивление христианских полков.
— Невероятно, — заметил он Дауду. — А ведь они делают такой изящный фарфор!
— Я надеюсь, Владыка Тизок со своими воинами-ягуарами вскоре отыщет для тебя какой-нибудь трон, — ответил Дауд, слушая вполуха. — Все это закончится быстрее, чем я предполагал.
— А зачем мне трон? — вопросил Хисдай.
— Как это «зачем»? Принимать пленников!
— Пленников? — Старый еврей издал возглас изумления.
Двадцатью минутами позже он ошеломленно глядел сверху вниз на своих титулованных узников, взятых под стражу, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Неудобство ему причиняло не сиденье — это был наилучший трон, какой только люди Владыки Тизока смогли доставить из величественного дворца Альгамбры за столь короткое время, — а новое положение. Раньше во время королевских аудиенций кланяться, падать в ноги и любыми другими способами выражать свое подчинение являлось исключительно его уделом. На сей раз все наоборот, и к этому нужно было привыкнуть. Кое-кто из пленников еще и прилагал все усилия, чтобы бывшему торговцу его воцарение не так легко далось. Королева Изабелла Кастильская и Леонская была единственной женщиной, которая, стоя в грязи на коленях у подножия божьего трона, могла сохранять такой вид, будто это ей пришли поклониться все окружающие. Супруг, Фердинанд Арагонский, сжался подле нее, крепко зажмурившись и воя от страха, утратив последние капли королевской гордости. В отличие от своей супруги, он был в гуще событий последней битвы и видел слишком много сцен, которым самое место в кошмарах грешника, ибо происходившее там напоминало сам ад.