Пэт Кэдиган – Альтернативная история (страница 28)

— Но вы ведь сумели найти общий язык? Знаками? Подарками? В свое время, когда я сопровождал караваны, я всегда находил способы разъяснить свои намерения…

— Мы тоже сумели это сделать, — ответил Дауд. — Те дары, которые ты ему послал, красноречиво говорили сами за себя, да еще как забавно! Они его рассмешили.

— Рассмешили?! Шедевры ювелирного искусства? Те драгоценнейшие из драгоценных камней, которые я сумел собрать у представителей нашего народа здесь, в Аль-Андалусе, в Кастилии, Франции, Италии и даже за морем, в Мамлака-аль-Магрибии! — Хисдай нервно мерил комнату шагами. — Когда весть об этом человеке, Колумбе, впервые достигла моих ушей, я уверовал, что самые безрассудные мои молитвы были услышаны. Что земля круглая, доказали еще древние, это знает каждый недоучка, и в этом смысле генуэзец со своими фантазиями ничего нового не открыл. Но применить это знание, чтобы найти западный торговый путь! — Он с размаху припечатал кулаком свою ладонь. — Вот была желанная награда, о которой я мечтал! Возможность для нас, всех евреев, наконец спокойно достичь пристанища на Востоке и жить там, не опасаясь периодических приступов религиозного рвения со стороны наших соседей-католиков. Очутившись там, мы бы благоденствовали, как никогда прежде.

— Ты тогда так и говорил, отец. — Дауд по-прежнему был угрюм.

— Как я говорил, так и должно было произойти! Восток всегда благоволил к нам, и открытие новых торговых маршрутов принесло бы нам процветание. О Дауд, знал бы ты, как пылко я возблагодарил Бога, когда эти недальновидные католические короли отвергли план Колумба и отправили его восвояси! Ты даже представить себе не можешь всего того, что мне грезилось! Я приложил немало усилий, чтобы в кратчайший срок доставить его сюда и иметь возможность оплатить его замысел. А вместе с ним и наше будущее!

— Я прекрасно это помню, так как далеко не все время проводил в грезах о танцовщице Барака.

Совсем потеряв голову, Хисдай не обращал внимания на колкости Дауда:

— Сын мой, сокровища, которые я послал с тобой, были переданы Великому хану от лица евреев в качестве платы за позволение найти прибежище в далеких восточных землях, как только тщеславный генуэзец докажет, что существует безопасный морской путь в те края. И ты говоришь, что Великий хан рассмеялся?

Не говоря ни слова, Дауд сунул руку в большой кожаный кошель, висевший у него на боку, и извлек оттуда большую горсть сверкающего чистого золота и бесценных камней. Восхитительные цепи и подвески, серьги и ожерелья, браслеты для рук и ног, немыслимые украшения для разных частей тела, которые были за гранью воображения старика. Все это посыпалось на сине-зеленый ковер.

Потрясенный Хисдай растерянно взирал на Дауда, который так же молча запустил руку в кошель и за первой горстью сокровищ вынул вторую, затем третью, четвертую, каждый раз кидая драгоценности на пол с равнодушием расточительного богача, бросающего птицам хлебные крошки.

— Теперь ты видишь, почему он рассмеялся? Потому что рядом с сокровищницей Великого хана наши дары выглядели не серьезнее, чем самодельная глиняная фигурка, которую мог бы слепить ему в подарок кто-нибудь из детей: милая безделушка, но не более. То, что ты созерцаешь, — только моя доля от первого подарка, который Великий хан преподнес нам. Первого, заметь. Это была награда.

— Награда? — Хисдай с трудом смог отвести взгляд от горы драгоценностей, столь беспечно раскиданных у его ног. — За что?

— За то, что мы убедили адмирала замолкнуть насчет Христа, — пожал плечами Дауд. — Его речи сбивали с толку жрецов Великого хана, а им в тот день еще предстояло много людей… готовить. — Его охватило неприятное воспоминание, на лбу мелким бисером выступил пот.

— Христа? — отозвался Хисдай, не заметив подавленного состояния сына. — Но я считал, что он давно с этим покончил.

— Отец мой, человек не может покончить со своей верой, как с дурной привычкой, — резко бросил Дауд.

— Ну вот еще! Адмирал никогда не был истинным христианином. Вера оставалась для него удобным прикрытием, обстоятельством, которое, по его мнению, могло помочь ему сгладить путь к успеху. В частности, когда он пожелал заручиться монаршей поддержкой, задумав неслыханный поход, — сказал Хисдай, исполненный такой непоколебимой уверенности в своих словах, что обсуждать сей вопрос он не видел никакого смысла.

— Возможно, ты и прав, — признал Дауд. — За все время нашего пребывания на борту «Ципоры» я частенько подумывал о том, что хотя адмирал и молился Богу, но служил только самому себе.

— Разумеется, я прав! — огрызнулся Хисдай. — Христианином он был лишь для отвода глаз, а еще чтобы обратить на себя внимание сильных мира сего. Но ему это не слишком помогло! Перед его носом захлопнулось столько королевских ворот, что на лбу отпечатались гербы Кастилии, Леона и Арагона! — Он снова заходил по комнате, пиная по сторонам золотые побрякушки. — Ко мне он явился после долгого и бесплодного ожидания поддержки от Фердинанда и Изабеллы. Передо мной ему не требовалось изображать истового католика. Он сообщил мне, что его собственные прародители из Генуи были нашими единоверцами, изгнанными из христианских княжеств Испании, — можно подумать, я сам твердо не убедился в этом заранее, прежде чем посылать за ним! Мне не пришлось объяснять ему, какова будет наша судьба, если Гранада падет. Ах, мой сын, слышал бы ты, с какой тоской и страстью он говорил о вере своих предков!

— Он говорил это до или после того, как ты предложил ему деньги для экспедиции? — сухо спросил Дауд.

— …И теперь ты говоришь, что он проповедовал веру Христову при дворе Великого хана? — Хисдай ибн Эзра заломил руки. — О чем же он думал?

— Вероятно, о том же самом, чем озабочен и сейчас. — Дауд без предупреждения схватил Хисдая за плечи, прожигая его бешеным взглядом. — Отец, брось стонать, слушай и мотай себе на ус! Может, твой генуэзский друг и не вполне вменяем, но он самого лукавого заткнет за пояс в умении извлекать выгоду в любых обстоятельствах вопреки принципам! Из трех твоих кораблей Христофор Колумб вернулся на двух уцелевших. «Ципору» он посадил на мель у берегов Катая еще до нашего отплытия в обратный путь. «Бат-Шеву» мы в целости и сохранности доставили в порт в Танжере, откуда… э… груз с нее сейчас переправляется сюда следом за мной при помощи людей, к которым я обратился по нашим семейным связям в Мамлака-аль-Магрибии. А вот что касается третьего…

— Груз? — прервал его Хисдай, в чьих глазах вспыхнул живой профессиональный интерес бывалого торговца.

— Слушай же, я сказал! — Дауд чуть ли не встряхнул отца что было силы. — Что до третьего корабля — «Хадасса-ха-Малки» — то, как только на горизонте показался Танжер, твой дражайший адмирал приказал ему взять курс на север. Да не смотри на меня так! На север, по направлению к портам католических королей, — с кораблем, полным остальных сокровищ, подаренных Великим ханом, по сравнению с которыми то, что ты видишь на ковре, — ничто. И прямо сейчас, пока мы тут с тобой беседуем, он направляется в полевой лагерь католиков под Санта-Фе, чтобы предстать там перед Фердинандом и Изабеллой. Разве не видишь? Теперь у него есть такой козырь, который ни за что не оставит царственных особ равнодушными. Жалкое золото гранадских евреев не смогло помочь нам купить ни спасительного пристанища там, куда не доберутся кастильские войска, ни безопасности для последнего города, где наши мавританские правители позволили нам исповедовать нашу веру с миром. Несметное же богатство Катая даст возможность твоему генуэзскому любимцу купить то, чего он всегда жаждал, — благородный титул, королевскую милость и почести от наших врагов! Если кто подлец, подлецом и останется, — с презрением добавил Дауд.

— Тогда нам нужно его остановить! — Хисдай сжал руки сына хваткой, которая оказалась ничуть не слабее, чем у молодого человека.

— Ты думаешь, мы не пытались этого сделать, о мой отец? Слишком поздно! Пока мы поняли, что он замыслил, он выиграл слишком много времени и после крушения «Ципоры» позаботился о том, чтобы собрать на «Хадасса-ха-Малке» команду из своих сторонников.

— Но это невозможно! — Хисдай покачал головой с выражением внезапно накатившей усталости. — На кораблях были только наши люди. Ни одного человека, кто бы не знал о великой цели этого похода. Как они могли?..

— Для некоторых обещание поделиться большей частью драгоценного груза здесь и сейчас куда заманчивее, нежели мечты о далекой земле обетованной, — сказал Дауд, не выказывая при этом ни гордости, ни стыда за своих соплеменников.

Хисдай обмяк в руках сына, державших его:

— Даже если и так, как я могу их винить? Осада длится уже полтора года. Гранада — последнее, что осталось у нашего султана. — Нетвердо ступая, он отвернулся от Дауда и направился к окну. — На улицах его теперь называют не Абу Абдаллах Мухаммед, а Эль-Зогойби.[29] Этот несчастный падет, как дьявол в преисподнюю, — и мы вслед за ним. Взятие Гранады неприятелем станет гибелью последнего надежного пристанища для нашего народа. В грядущие мрачные времена той твердыней, на которую можно уповать, многие сочтут не Тору, а золото.

Под бременем отчаяния Хисдай настолько ушел в свои тяжкие думы, что даже не заметил, как за ним двинулась тень его сына, а в комнату скользнула вторая тень, за ней — третья, потом четвертая. Он только краем уха услышал слова Дауда: «О мой отец, ты поступаешь мудро, храня веру».