Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 45)

Слишком много пафоса. Минуты, конечно, были кошмарными, это верно, но и переигрывать не стоило.

Я опять услышал скрип. Теперь уже и Зильберман обратил внимание. Он поднял пистолет и направил мне в грудь — отвратительное ощущение, будто глаз смерти. Не хватало только, чтобы у него именно теперь сдали нервы.

— Нужно все-таки позвонить в полицию, — сказал я. — Чем больше времени мы тут теряем, тем труднее мне будет потом выступать в суде в вашу защиту. Вы понимаете, что даже, действуя в пределах необходимой самообороны…

— Помолчите! — крикнул Зильберман, и я немедленно прикусил язык.

Отступив в сторону короткого коридорчика, он не спускал с меня глаз. Еще не убедился в моей лояльности? Ну что я еще мог сказать?

Зильберман стоял уже у первой ступеньки лестницы, которая вела на второй этаж. Он думал, что звуки доносились оттуда? Черт, может, Шиндлер оказался только ранен и сейчас сверху появится нога, нашаривающая ступеньку?

Все, что произошло потом, уложилось по времени в десятую долю секунды.

Что-то серое свалилось на спину Зильбермана, пистолет выпал из руки и, естественно, выстрелил, пуля свистнула, как мне показалось, у самого моего уха, потом сверху упало еще что-то тяжелое, оказавшееся при ближайшем рассмотрении никем иным, как Сингером, который бросился ко мне и спросил:

— С тобой все в порядке?

Я молчал, глядя, как инспектор Хутиэли заламывает руки Зильберману и пытается надеть на него наручники.

— Помог бы, — сказал я Сингеру.

— Сам справится, — отмахнулся детектив.

Так оно и оказалось. Минуту спустя в салон вломилась полицейская бригада, и Зильбермана, вопившего что-то нечленораздельное, уволокли в машину.

Инспектор, отдуваясь, подошел к креслу и встал надо мной.

— Послушайте, адвокат, — сказал он недовольным голосом. — Нельзя было без театральных эффектов?

— Рад, — заявил я, с трудом поднимаясь на ватных ногах, — рад, что вы изменили свое мнение о вине бедняги Купермана.

— Иногда и частные детективы приносят пользу правосудию, — с лицемерным вздохом заявил Хутиэли.

— Я ведь действительно до последней минуты был убежден, что убийца — Шиндлер, — сказал я Сингеру, когда мы час спустя сидели в моем салоне и пытались успокоить нервы, потягивая «Камю». — Если бы Зильберман не суетился и не заставлял меня не только рассказывать ему свою версию, но еще и думать при этом… Но ты-то как пришел к правильному выводу?

— Послушай, Цви, ты меня удивляешь! — воскликнул Сингер. — Я с самого начала подозревал именно Зильбермана, а вовсе не Шиндлера! Не хочешь ли ты сказать, что, когда мы говорили с тобой о том, что теперь убийца не уйдет, то имели в виду разных людей?

— Похоже, что так, — нехотя признался я.

— Если говорить о последовательности действий, — продолжал Сингер, — то ты все реконструировал верно. Ошибка в объекте — нередкий случай, тебе ли не знать. Все так и было. Зильберман, а не Шиндлер, видел, как Брухич нанес удар. Зильберман, а не Шиндлер, тут же понял, что это — шанс. Алиби, как ты знаешь, на ту ночь не было ни у кого из гостей Зильбермана, но не было и у хозяина, который как-то все время выпадал из поля зрения. У Шиндлера были основания не любить Брухича — из-за того взрыва на базе… Но и тут не все ясно. Против Брухича не было улик. Возможно, что и вины не было тоже. А вот у Зильбермана против Брухича накопилось к тому вечеру немало претензий. Все-таки, речь шла не о личных счетах, как ты пытался уверить Зильбермана, а именно о больших деньгах. Об очень больших. Было из-за чего убивать…

— Да? — удивился я. — И какая именно сумма, по твоему мнению, может оправдать убийство? Миллион?

— По-моему — никакая, — отпарировал Сингер. — А для Зильбермана планка находилась довольно низко. Не миллион, конечно. Что ты скажешь о пятнадцати миллионах с возможностью увеличения до пятидесяти?

— У тебя есть документы? — поинтересовался я.

— Нужно понимать твои слова как задание? — спросил Сингер. Я кивнул. — Займусь с утра. Но имеет ли смысл? Теперь Хутиэли и сам раскрутит.

— У него свои методы, у нас свои, — сказал я.

— А кого ты собираешься защищать, Цви? Ни Амнона, ни Маи нет в живых. Невиновность Купермана сомнений не вызывает. Как не вызывает сомнений вина Зильбермана.

— Адвокаты — волки, — заявил я. — А волков кормят ноги. Убежден, что завтра именно ко мне явится убитая горем жена Зильбермана и попросит взяться за его защиту. Ты думаешь, что я откажусь?

Сингер так не думал.

— Ты хочешь, чтобы я искал доказательства вины Зильбермана или доказательства его невиновности? Если последнее — то нанимай другого детектива.

— Мне нужна истина, — заявил я. — Может, удастся добиться для Зильбермана не пожизненного заключения, а пятнадцати лет. Или десяти.

— Не понимаю я вас, адвокатов, — пожаловался Сингер. — Этот негодяй убил четверых, в том числе твоего друга и клиента. Да я бы таких, как он…

— Вот потому-то, — назидательно сказал я, — ты стал детективом, а я предпочел профессию адвоката. Или ты думаешь, что Йорам Шефтель защищал этого нацистского прихвостня Демьянюка, испытывая к нему хоть какую-то симпатию?

— Я бы не смог, — пожал плечами Сингер.

Я встал и подошел к окну. В комнате было уже слишком натоплено и душно, я распахнул раму и поднял штору. Сырой воздух ворвался снаружи вместе с шумом вечернего Тель-Авива. Огни реклам мешали видеть небо, но я был уверен, что тучи разошлись и появились звезды.

Дождь кончился, наконец.

ТАК ЛЕГКО УМЕРЕТЬ

Мобильный телефон я отключил сразу после того, как выехал на трассу. Меня мало волновали последние указания министра транспорта — просто на шоссе номер один в часы пик, когда пробки растягиваются на несколько километров, мне очень хорошо думается, а звонки отвлекают, особенно если звонит какой-нибудь настырный клиент, которому нужны недели для осознания простенькой истины, вроде той, что жена ему действительно изменяет, или что компаньон на самом деле сбежал в Европу, прихватив кассу. Парадокс: я совершенно не могу размышлять, когда шоссе свободно, и ты несешься со скоростью сто-сто двадцать километров в час, но кажется, что едешь медленно, потому что тебя постоянно кто-нибудь обгоняет, и хочется еще сильнее нажать на акселератор, и ты не делаешь этого исключительно из ощущения опасности. Это ощущение заполняет все сознание, и ты пристально смотришь вперед, готовый в сотую долю секунды отреагировать на изменение дорожной ситуации. Если кому-то удается при этом не только размышлять, но еще и разговаривать по телефону, я готов снять перед ним шляпу.

Мне же нравятся пробки — и это парадокс только по видимости. Машина медленно плетется, нога автоматически нажимает то на педаль тормоза, то на акселератор, а мысль свободна, и чем длиннее очередь автомобилей, упирающаяся в пустоту, тем больше проблем мне удается разрешить.

В ту пятницу я попал в пробку, не доехав до Бен-Гуриона. Я раскрыл окно, выставил локоть и закурил «Ноблес». У меня был еще примерно час времени, и я очень надеялся, что мои будущие спутники сейчас стоят в этой же пробке и, в отличие от меня, чертыхаются и смотрят на часы. Глупо заранее портить себе настроение, когда день только начался, хамсин, мучивший жителей Тель-Авива почти неделю, закончился, а радио передало с утра, что встреча Нетаниягу с Арафатом вот-вот состоится.

В воскресенье мне предстояло два дела, оба в окружном суде, и оба — о разделе имущества. Я не любил эти мелочные разбирательства, но брался за них время от времени, если имущество, предлагавшееся к разделу, достигало величины, достаточной для того, чтобы клиенты не морщились, когда я называл сумму моего гонорара. Батья Мордехай собиралась отсудить у бывшего супруга виллу в окрестности Кейсарии, и я был уверен, что с моей помощью ей это удастся — у меня был собран неплохой материал о доходах Илана Офера, достаточный не только для выигрыша дела, но и для обвинения бедняги Офера в сокрытии налогов. Ерунда, несколько тысяч шекелей, но и этого будет достаточно, чтобы налоговое управление прижало бизнесмена к ногтю. Нет, с делом Батьи трудностей не предвиделось.

Что до имущества Натана Козловского, на которое претендовала его кузина, то здесь мои шансы выглядели по меньшей мере сомнительно, я вполне мог проиграть процесс, но это обстоятельство, хотя и беспокоило меня, но не настолько, чтобы омрачить настроение. Для того, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке, хватало иных обстоятельств — жизнь всегда подбрасывает их в избытке.

Я чуть отстал от ехавшей впереди меня «мазды», чтобы перестроиться в правый ряд — здесь водители меньше суетились, подчинившись неизбежному. Мысли, с которыми я проснулся сегодня утром, двигались такими же конвульсивными толчками, и хотя решение выглядело очевидным и единственно верным, принять его мешало мне то самое ощущение опасности, которое испытываешь, разогнав автомобиль до сотни километров в час на шоссе между Тель-Авивом и Иерусалимом.

Через три километра после Бен-Гуриона я понял, наконец, по какой причине образовалась пробка: на обочине лежал колесами вверх микроавтобус «Форд» с надписью на борту «Цветы Эли». Машина выглядела целехонькой, шоссе здесь было прямым, и, вообще говоря, было не очень понятно, как умудрился водитель перевернуться именно на этом участке дороги. Возможно, увидел НЛО или уснул за рулем, проведя бессонную ночь с приятелями или подругами. Машин «скорой помощи» не было, не исключено, что они и не понадобились. Зато полицейских оказалось в избытке.