Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 26)

— Мы же не знали, кто где будет сидеть за столом!

— Конечно, поэтому при раздаче все салаты были отравлены равномерно — каждого ожидало расстройство желудка, Михаэль тоже готовился к этому испытанию. Он ведь сидел рядом с вами? Когда все вышли из салона и пошли смотреть призы, Михаэль на минуту остался один и положил в ваш салат припасенную отраву, тщательно перемешал, а потом присоединился к гостям. Вы это, кстати, тоже показали на следствии, но не обратили внимания на эту деталь, верно?

— Д-да… Я помню.

— А потом все пошло наперекосяк, и, думаю, даже умирая, Михаэль так и не понял, что случилось. А всего-то Дорит села на одно место правее.

— Если бы я ошиблась в другую сторону… — прошептала Дорит, и в глазах ее вспыхнул ужас.

— То хоронили бы вас…

— Боже мой…

Она так и повторяла это «Боже мой» до конца разговора. Кажется, ее больше всего поразило именно это обстоятельство: умереть могла и она.

Я не стал ее разуверять, хотя был уверен, что ошибиться в противоположную сторону она бы не смогла. По очень простой причине: струя воздуха от кондиционера дула в спину Хузману и Михаэлю, сидевшему слева от Марка. Если бы Дорит села на место Хузмана, она бы сразу ощутила перемену и поняла, что ошиблась местом. Михаэль же, оказавшись на месте Хузмана, такой перемены не почувствовал. В спину стало дуть Саре, но она почти не сидела на месте, то и дело вставала и попросту не обратила внимания. К тому же, ей в спину дуло и раньше, потому что в кухне было открыто окно на балкон…

Тами заглянула в дверь и сказала:

— Господин адвокат, звонит инспектор Хутиэли. Соединить?

— Соедини, — сказал я. — И принеси выпить. Чего-нибудь холодного. Кстати, Тами, не найдется ли у нас банки баклажанного салата? Это любимая еда господина Хузмана.

— Нет! — вскричали Марк и Дорит одновременно.

Пожалуй, они не притронутся к баклажанам до конца своих дней. Особенно, если будут жить вместе…

СМЕРТЬ ПОД ДОЖДЕМ

Глава первая. УБИЙСТВО АМОСА ЛИПКИНА

Я не видел, как убили Липкина.

Потом я жалел об этом. Если бы я принял приглашение Игаля Зильбермана, если бы поехал на ту встречу в Герцлии, если бы находился в комнате, когда Липкин разговаривал с Финкельштейном, то почти наверняка я увидел бы многое из того, что прошло мимо внимания присутствовавших. Люди обычно очень невнимательны. Если человек смотрит на собеседника, он видит его лицо, видит, как движутся губы, может, даже замечает выражение глаз, но попробуйте спросить, что происходило в это время на заднем плане, где-нибудь, скажем, за окном или в соседней комнате, дверь в которую была открыта. Уверяю вас, вы услышите ответ лишь в одном случае из ста. Но даже и тогда ответ будет очень приблизительным, а зачастую и неверным.

Как-то я попросил мою секретаршу Эстер, женщину, вообще говоря, очень наблюдательную, описать, что происходило в моем кабинете в то время, когда она беседовала в приемной с настырным посетителем. Естественно, дверь в кабинет была открыта, более того — Эстер не могла не смотреть в мою сторону. И что вы думаете? Она правильно описала мебель (естественно, мебель не менялась уже больше трех лет!), но мгновенно запуталась, когда я спросил, сидел ли мой клиент в кресле у окна или за зеленым журнальным столиком.

Теперь вы понимаете, почему я не дал бы даже ломаного гроша за те показания, которые после убийства записал в протокол полицейский следователь Шай Нисан?

Да, я жалел впоследствии, что не принял приглашение и не поехал на встречу. Хотя, если подумать, я все же поступил правильно. В тот вечер мы с Катрин были в театре, смотрели знаменитого «Адама Бен-Келева» и, вернувшись домой, были настолько переполнены впечатлениями, что, впервые за последний год, легли спать вместе. В Герцлию я наверняка поехал бы один, и тогда наше примирение произошло бы много позже. Если бы вообще произошло. Все, как вы понимаете, имеет две стороны. В тот вечер мне выпала лучшая.

Убийство, если верить свидетельским показаниям, произошло при следующих обстоятельствах.

Игаль Зильберман, помощник министра финансов, собрал у себя на вилле десятка два нужных людей, чтобы во время легкого ужина обсудить с ними кое-какие проблемы и дать гостям возможность обсудить аналогичные проблемы друг с другом. Проблем в правительстве и бизнесе всегда хватает, а в тот вечер главной темой было, естественно, дело Бар-Она. Замечу в скобках, что, по-моему, никто из присутствовавших не имел никакой приватной информации по этому делу — знали только то, что писали газеты и показывало наше родное ангажированное телевидение. Иными словами, не столько знали, сколько строили предположения, а это всегда вдвойне интересно, потому что не предполагает ответственности за сказанное.

Погода весь день была аховая. Реки в Израиле — явление временное. Летом их нет в помине, но в феврале каждая израильская речка начинает воображать себя Ниагарой или, на худой конец, Иорданом. И поступает соответственно. Аялон затопил Иерусалимскую дорогу, а в Калькилии утонул автобус. Правда, с палестинскими рабочими, что было немедленно расценено кое-кем из моих знакомых, как знак Божий. Не знаю, не могу судить.

Как бы то ни было, на виллу Зильбермана приехали почти все приглашенные — кроме меня и заместителя редактора «Едиот ахронот», который не появился, побоявшись, видимо, что его побьют за публикации последних дней.

Пока гости собирались и сушили зонты в салоне первого этажа, беседы велись совершенно беспредметные. А потом произошло одно из тех чудес, какими богата израильская погода в середине февраля. Совершенно неожиданно прекратился дождь, в тучах появились просветы, и полчаса спустя небо почти очистилось. Ненадолго, конечно. Когда пару часов спустя на виллу прибыла полиция, и комиссар Хутиэли приступил к сбору показаний, дождь опять припустил, как из ведра.

Итак, около восьми вечера тучи неожиданно рассеялись, и кто-то из гостей предложил открыть в салоне окно.

— Не замерзнем? — спросил адвокат Финкель. Я могу себе представить, какое у него при этом было лицо. Финкелю холодно всегда, даже в июле он выходит на улицу при галстуке — не потому, что соблюдает протокол, когда ему нужно, Финкель готов нарушить все правила поведения. Нет, просто от галстука ему становится теплее. Возможно, только на душе, не знаю.

— Сейчас, в общем-то, не холодно, — отозвался Рон Брухман, хозяин консалтинговой фирмы «Тикватейну». — А свежий воздух не помешает. Не включать же кондиционер, когда на улице так легко дышится.

Наверняка с ним могли поспорить на тему о том, что такое февральская свежесть на берегу Средиземного моря. Но, похоже, гости настолько увлеклись разговорами друг с другом, что просто не слышали ни вопроса Финкеля, ни замечания Брухмана. Как бы то ни было, появившийся в холле хозяин сдвинул рамы, поднял шторы, и вечерняя свежесть заполнила салон до самых дальних уголков.

— Хорошо! — мечтательно сказал Брухман, подходя к окну, выходившему в небольшой дворик. Задняя сторона виллы была обращена к морю, а дворик до самого забора был покрыт гранитными плитками, в которых кое-где архитектор запланировал отверстия для деревьев. Деревья еще предстояло привезти — Зильберман все не мог договориться с собственной женой о том, нужны им во дворе пальмы или лучше высадить лимонные и апельсиновые деревья.

Через минуту несколько гостей вышли из салона во дворик — вечер действительно оказался достаточно теплым, и беседовать, особенно на темы, не предназначенные для многочисленных слушателей, лучше было на природе. Даже если природа представляла собой каменный мешок размером пять на пять метров.

— Вы слышали, что заявил сегодня Кахалани? — спросил Зильберман у Алекса Липкина, не предполагая, конечно, что разговаривает с человеком, которому осталось жить от силы четверть часа.

— А, — махнул рукой Липкин, — я не верю ни одному слову ни Кахалани, ни Либермана, ни, тем более, Бар-Она с Дери.

— У вас есть основания для такого утверждения? — нахмурился Зильберман. — Ни одному слову — слишком сильно сказано.

— Ну, — пожал плечами Липкин, — вы, Игаль, прекрасно понимаете, что я имею в виду. С Киршенбаумом я говорил бы иначе. Или с Аялой Хасон. Но, между нами, вся эта цепочка построена очень точно и, я бы даже сказал, красиво.

— Если может быть красивым сговор, — покачал головой Зильберман.

— Красиво, — упрямо продолжал Липкин. — И вы понимаете, что я имею в виду не моральную красоту, а именно разработку дела с политической точки зрения. Или вы будете утверждать, что все прочие назначения в правительстве не проводятся аналогичным образом? Или вы сами не рекомендовали своему шефу фигуру Хаима Ури во время прошлогодней перестановки? Ведь Ури всегда был вашим человеком, а министр его совсем не знал, верно?

— Да, вы правы, — неохотно согласился Зильберман. — Но это совсем разные вещи, Алекс. У меня не было преступного умысла, а дело Дери, и все, что с ним так или иначе связано, извините, пахнет таким…

— Не продолжайте, я знаю, чем это пахнет. И разницу прекрасно понимаю тоже. Я хочу лишь сказать, что в такого рода делах о правительственных назначениях всегда был элемент подтасовки, просто не нужно переходить черту. Дери слишком нахален, вот, что я вам скажу.