Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 18)

— Я говорю лишь о возможности, господин Хутиэли, которую нужно иметь в виду.

— Мы о ней думаем, — сказал Хутиэли, хотя, как мне показалось, до этой минуты он вовсе не думал проверять больницы и поликлиники на предмет поиска отравленных этим злосчастным салатом.

— Мы с вами рассуждаем об отравленных банках так, будто уже доказано, что кто-то их отравил намеренно, — заметил я, допивая кофе. — Вы ведь ждете результата экспертизы?

— Да, — кивнул Хутиэли. — Офер обещал прислать заключение к шести часам.

На часах была уже половина седьмого, и мне бы надлежало в это время быть дома — хотя бы для того, чтобы выслушать рассказ Сингера о сегодняшних успехах, если таковые имели место. Честно говоря, проклятая банка меня уже не очень и интересовала. Скорее всего, Офер — лучший эксперт-криминалист в Управлении — обнаружит либо прокол, либо иной способ внесения яда в содержимое банки. Как — неважно. Важно, что это было сделано, и, следовательно, кто-то желал представить смерть Михаэля следствием случайного пищевого отравления.

Мог ли это сделать Хузман — вот, что мне предстояло понять.

Зазвонил телефон, и инспектор поднял трубку. Должно быть, на линии был именно Офер — судя по выражению лица Хутиэли (удовлетворенное сверх всякой меры) и по его кратким репликам:

— Да?.. Ну-ну… Как и предполагали… Очень хорошо!

Он положил трубку и посмотрел на меня торжествующим взгоядом:

— Теперь Хузману не отвертеться, — заявил инспектор. — Первое: в банке обнаружен точечный прокол, сквозь который был введен токсин. И второе: мои люди показали хозяину магазина фотографию Хузмана, и тот узнал в нем человека, который в последние дни несколько раз покупал в его магазине продукты.

— Это криминал? — поднял я брови.

— Само по себе — нет, конечно. Но раньше Хузман в этот магазин не захаживал. Так что есть о чем подумать.

— Думайте, — согласился я, направляясь к двери. У порога обернулся. — Только одно замечание: именно в последние дни Хузман чаще обычного бывал у Левингеров — в связи с пресловутым выигрышем. И мог покупать продукты именно в этом магазине, чтобы не терять времени. Если это все ваши аргументы, инспектор, судья, полагаю, не продлит срок содержания Хузмана под стражей.

Ответной реплики инспектора я дожидаться не стал. Мне было прекрасно известно, что он скажет.

Сингер сидел в моей гостиной, болтал с моей женой и пил мой коньяк. Вид у него, однако, был таким, будто все перечисленное принадлежало ему и никому другому. Коньяк и даже гостиная — пусть, но почему он смотрел на Эмму взглядом преданного любовника? Эмма хохотала над каким-то, видимо, жутко остоумным пассажем Сингера и даже не сразу обратила внимание на возвращение любимого мужа. Не то, чтобы мне стало неприятно, я-то прекрасно знал Сингера и его умение смотреть на женщин, вызывая их на откровенные разговоры, но все же какое-то смутное ощущение неудовольствия я испытал, сам себя за это мысленно отругав. Сингер, конечно, не Шаферштейн, что говорить, но мог бы испытывать свои методы на других женщинах, а не на жене своего работодателя.

Сыщик повернулся ко мне, и взгляд его мгновенно изменился — я даже не уловил, как это произошло: Сингер смотрел на меня так, будто я помешал ему работать с очень важным свидетелем.

— О чем это вы так мило щебечете? — спросил я, не стараясь скрыть раздражения.

— Арье снимает с меня показания, — заявила Эмма. — И очень ловко, я уже почти во всем призналась.

— Тебе есть в чем признаваться? — удивился я.

— Мы играем, — пояснил Сингер. — Эмма задумала преступление, а я наводящими вопросами пытаюсь понять, что же она намерена была совершить.

— Убийство? — деловито спросил я, наливая себе рюмку коньяка и разглядывая напиток на свет. — Или шантаж?

— Ни то и ни другое, — сказала Эмма. — Если Арье не догадался, тебе это и подавно не удастся.

— Господи, — сказал я, — все проще простого. Ты задумала украсть у Малки ее платье, в котором она была в прошлую пятницу на вечере у Финкельштейнов.

Эмма покраснела и гневно сверкнула глазами. Конечно, я не ошибся — я-то знал свою жену лучше, чем все сыщики мира.

— Пейте коньяк сами, — сказала раздосадованная Эмма. — Я пойду смотреть телевизор.

— Если передадут о развале правительственной коалиции, дай нам знать, мы придем посмотреть, — попросил я.

— Ты противник Нетаниягу? — с удивлением спросил Сингер, когда мы остались вдвоем. — Мне всегда казалось, что он тебе симпатичен.

— Не отрицаю. Мне нравится его лицо. Физиономия Барака вызывает куда меньше симпатии, а для избирателя это важный аргумент. Но, видишь ли, мне решительно не нравится, как Биби подбирает команду. Мне не нравится, что он делает с «Ликудом». И я решительно против Ханегби на посту министра юстиции, это место Неэмана, и все это знают.

Сингер пожал плечами.

— Легко управлять государством, не имея власти, — философски заметил он.

Я сделал маленький глоток — коньяк был восхитителен. Как власть. Биби, на мой взгляд, упивался свой властью, как прекрасным коньяком — по каплям.

— Вернемся к нашим миллионам, — вздохнул я, поставил рюмку на журнальный столик и положил в рот тоненькую дольку лимона. — Если бы ты нашел деньги, то, полагаю, не стал бы тратить время на то, чтобы развлекать Эмму.

— Я поручил Реувену следить за перемещениями Шаферштейна, — начал доклад Сингер. — А сам разговаривал с разными людьми. Соседями Шаферштейна, например. Соседями Левингеров и Хузмана. Поговорил кое с кем из тех, кто был на той злосчастной вечеринке.

— Результат?

— Сначала о Шаферштейне. Если деньги у него, то держать он их может либо на вилле в Герцлии, либо в своей тель-авивской квартире. В Тель-Авиве Шаферштейн не появлялся, а в Герцлии соседи не видели, чтобы он, вернувшись вечером в воскресенье, принес два тяжелых чемодана.

— Они видели, как он возвращался домой? Смогли указать время?

— Видели. Но со временем — туговато. Единственное, что могут утверждать точно — он вернулся до полуночи. Но после девяти, потому что было уже темно.

— Могли соседи в темноте увидеть, как Шаферштейн таскает чемоданы?

— Безусловно. Подъездные дорожки ярко освещены.

— Может, он оставил чемоданы в машине и перенес их в дом ночью?

— Чемоданы с миллионами шекелей? Ты бы рискнул?

— Я — да. Пришлось бы выбрать из двух видов риска: риска привлечь внимание и риска, что кто-нибудь взломает багажник или украдет машину. Второй риск меньше, поскольку, если похищение — дело рук Шаферштейна и Сары, то, кроме них, никто не мог знать, что хранится в чемоданах.

— Об этом я подумал, — кивнул Сингер. — Перед виллой Шаферштейна в Герцлии большая площадка, на которой по вечерам собирается молодежь. Разговаривают, гоняют по улицам на мотоциклах, полиция ничего сделать не может, родители — уважаемые в Герцлии люди, достаточно богатые, чтобы время от времени платить штрафы за своих детей… Так вот, эта компания торчала перед виллой Шаферштейна до трех ночи. Он не выходил, света в его окнах не было.

— А после трех?

— С трех до шести — информации нет. А потом на улице были люди…

— Значит, не доказано, — я покачал головой. — А что сегодня?

— Сегодня Шаферштейн в Герцлию не приезжал. Реувен следовал за ним до офиса, в котором он провел весь день. Полиция его не беспокоила — думаю, что эту связь Хутиэли либо пока не обнаружил, либо не придал ей значения. В шесть тридцать Реувен сообщил мне, что Шаферштейн отправился в «Шератон» на какую-то встречу. Он и сейчас там.

— Шаферштейн или Реувен?

— Шаферштейн внутри, Реувен снаружи. Кстати, я обещал до девяти сменить его, поэтому давай разбираться побыстрее.

— Почему бы тебе не нанять еще одного-двух сотрудников? — поморщился я.

— У меня их двое, — обиделся Сингер. — Но я ведь работаю не только с тобой.

— Итак, — я налил себе еще коньяка, но пить пока не стал, рассматривал напиток на свет, это почему-то организовывало мысль, позволяло не отвлекаться. — Итак, нельзя исключить, что похищение было инсценировано Шаферштейном и Сарой. Тогда в воскресенье Сара передала деньги своему любовнику, предполагая таким образом обмануть не только Хузмана, но и мужа. Кстати, хозяин магазина, в котором обнаружена банка с отравленной приправой, узнал Хузмана по фотографии. Но узнал ли бы он также и Шафершнейна? Хутиэли ему этой фотографии, естественно, не показывал…

— А было бы неплохо, — согласился Сингер. — Сделаю это завтра утром, сейчас магазин уже закрыт.

— И еще, — продолжал я, — на банке есть неопознанные пальцевые отпечатки. Не Сары, не Хузмана, не самого Михаэля, что естественно. Но, опять-таки, никто не снимал отпечатки Шаферштейна…

— Это будет потруднее, — задумался Сингер. — Мои знакомства в отделе криминалистики… Ну, хорошо, постараюсь. Без гарантии.

— По-моему, — сказал я, допив, наконец, коньяк и закусив еще одной лимонной долькой, — дело приближается к концу. Я хорошо представляю, как все происходило, сейчас достаточно одного доказательного факта… Лучше всего — обыск на вилле Шаферштейна.

— Ты хочешь подкинуть эту идею Хутиэли?

— И отдать ему все улики? Нет, я предпочту, чтобы ты нашел их сам. Я должен точно знать, есть ли на вилле Шаферштейна чемоданы с деньгами.

Сингер хмыкнул.

— Если меня лишат лицензии и посадят за незаконное проникновение в чужое жилище, — сказал он, — ты ни на каком суде не сможешь доказать, что я действовал в интересах правосудия.